Лед и алмаз - Роман Глушков

…Извините, я очень нервничаю и потому не вытерпел и выдал ненароком желаемое за действительное. На самом деле ротор экскаватора не проносится мимо, а в последний миг рвётся вперёд и бьёт «Ларгу» прямиком в правый борт. Наш капитан поступил хитро, проведя в самый ответственный момент виртуозный финт. Неповоротливый Годзилла на финты неспособен, но ему удалось переиграть нас, вовремя сделав всего один-единственный шаг и доказав, что не мы одни здесь такие ловкие. Нарочно это у него получилось или нет, но в итоге ротор не преградил путь катеру, а, приперев тот к наносам, прорвал жертве корпус зубьями одного из ковшей и остановил её. А затем следующим черпаком поддел «Ларгу» под днище и, разодрав ей правую вертикальную турбину (очередное оглушительное: «БУ-БУМ! Х-х-х-р-р-р-румп! Бздынь! Щелк-крак-цанг-блям!»), потащил нас вверх.

Катер, однако, не улежал на такой опоре, перевалился через край ковша и сорвался обратно. Но упал уже не на снег, а на другой черпак, и не днищем, а левым бортом — тем самым, к которому были пристёгнуты мы с Тиберием. Эта пертурбация неожиданно позволила «Ларге» обрести равновесие и улечься более основательно. Чему вдобавок поспособствовали ковшевые зубцы, не давшие ей вновь скатиться с ротора. И пусть он не был приспособлен для подъёма негабаритных грузов, мощи в нём бушевало столько, что если его вращение при этом и замедлилось, то ненамного.

Хорошенькое «чёртово колесо», ничего не скажешь!

Впрочем, вряд ли кто-то из нас — в смысле, тех, кто при аварии не лишился сознания, — догадывался, что творится с нашим катером. Я, по крайней мере, точно об этом понятия не имел. Удары, грохот, вопли, новые удары, палуба, которая вдруг встала вертикально, и левый борт, ставший теперь палубой… Всё это ошеломило и едва не прикончило нас с Тиберием, прикованных цепью к бортовому кронштейну.

Без ложной скромности скажу: наши кандалы не свернули нам шеи лишь благодаря моей предусмотрительности. То, что Грободел в такой свистопляске запамятовал о пленниках, было для него простительно, тем более что ему без разницы, вернусь я в «Светоч» живым или мёртвым. Вот и пришлось нам по мере сил и смекалки выкручиваться самим. Опасаясь, что рывок при столкновении с Годзиллой вздёрнет нас на наших же ошейниках, я шустро пристегнулся своим поясным ремнем за поручень, обнял его, а затем приказал доктору обхватить меня сзади руками и ногами. Как можно крепче. К чёрту приличия, когда нам грозит скорая виселица! Если Свистунов хочет жить и не желает смерти мне — пусть отринет гордость и выполняет приказ. Тем более что он не такой уж сложный.

Благо, Тиберий сразу смекнул, в чём кроется смысл моего странного предложения. Одной рукой за поручень калеке однозначно не удержаться, а вот за пристёгнутого к поручню меня — запросто. И когда Свистунов повис на мне сзади, словно медведь на берёзе, наша цепь ослабла и не могла натянуться, пока доктор не спешится. Теперь всю нагрузку при вероятном ударе брал на себя мой ремень, а не наши ошейники, что, разумеется, было уже не так опасно.

В такой комичной позе, вжав головы в плечи, мы и дождались последнего, но, увы, неудачного финта нашего рискового капитана…

Зубья первого протаранившего «Ларгу» ковша ударили аккурат в место крепления кожуха воздушной подушки к корпусу. Броня при этом осталась целой, но из-за её деформации часть иллюминаторов на правом борту вылетела, впустив на палубу поток промозглого ветра. Не исключено, что именно он и привёл меня в чувство. А также помог моим мыслям проясниться, отчего голова у меня могла варить не только обычную после такой встряски кашу, но и блюда посложнее.

После того, как «Ларга» упала из ковша в ковш и улеглась на левый борт, я успел немного разобраться в том, что стряслось и что будет происходить на палубе дальше. Свистунов уже отцепился от меня, но произошло это не в момент удара, а позже, поскольку иначе ни доктор, ни я не подавали бы сейчас признаков жизни. А мы их очень даже подавали, и взгляд бранящегося и баюкающего сломанную руку Зелёного Шприца казался вполне осмысленным. Хотя, конечно, пока он не встанет на ноги, делать насчёт него какие-либо выводы нельзя.

Чистильщики пережили аварию без потерь. Добросовестно пристёгнутые к своим креслам, они не разлетелись по палубе и не переломали себе шеи и конечности. Но после всех рывков и болтанок кое-кто из солдат, видимо, задыхаясь из-за врезавшихся в тело ремней, вздумал их отцепить. И всё бы ничего, но эти не ориентирующиеся в обстановке бедолаги не учли одного: того, что катер лежит на боку, и только ремни удерживают их от падения.

— Отставить панику! — взревел Грободел, глядя, как пять или шесть его бойцов вываливаются из кресел и, кувыркаясь, падают на левый борт справа и слева от нас. — Пристегнуть ремни! Сидеть на местах! Стиснуть зубы, терпеть и не дёргаться без приказа, ублюдки!

Тоже накрепко пристёгнутые к креслам, Хряков и капитан имели представление о том, что происходит с «Ларгой». Чем это всё закончится, они, конечно, сказать не могли. Зато отчётливо понимали: приказать солдатам покинуть борт именно теперь — значит устроить на палубе самоубийственную кучу малу и заставить их прыгать вниз с огромной высоты. Выбор спасительных тактик у полковника был невелик. И он придерживался самой разумной: прежде всего дождаться, когда играющая катером силища оставит его в покое, или, что более вероятно — уронит. А уже потом — заниматься эвакуацией из разбитой машины личного состава, пленников и, если повезёт, груза.

И я безоговорочно поддерживал это мудрое решение Грободела, да и куда мне ещё было деваться-то? Но хвала тем чистильщикам, что по собственной дурости выпали из кресел! Кабы не они, страшно даже подумать, чем в итоге всё это могло бы обернуться для нас с Тиберием.

Один такой облачённый в доспехи и вооружённый до зубов неудачник точно придавил бы нас, не определи мы вовремя, куда он должен упасть, и не раскатись в стороны на всю длину нашей цепи. Бранясь и размахивая руками, он грохнулся аккурат между нами, что вышло удачно для нас, но не для него. Треснувшись лбом о кронштейн, к которому мы были прикованы, солдат — спасибо его шлему, — не расколол себе череп, но вмиг лишился сознания и остался лежать без движения лицом вниз. Прочим упавшим повезло больше. Но все они также крепко шмякнулись о борт и потому не вскочили на ноги сию же секунду, а продолжали валяться и, корчась, потирали ушибленные места.

Между тем стоящая вертикально палуба начала опускаться и мало-помалу выравниваться. Ротор поднимал нас к своей верхней точке, где лежащая на ковше боком «Ларга» вновь должна была на некоторое время принять нормальное положение. Однако при последующем неминуемом спуске она в любом случае перевалится на правый борт и выпадет из ковша. И обо что катер затем ни ударится, поручни меня и Свистунова уже не спасут. Лишившись опоры под ногами, мы больше ничем не сможем себя обезопасить. Как не спасёт нас и Хряков, который чёрта с два покинет своё надёжное кресло с ремнями для того, чтобы снять наши ошейники. Пусть лучше я останусь для него мёртвый в цепях, чем снова окажусь на свободе, да ещё заставлю полковника рисковать ради меня своей жизнью.

Потребовать, чтобы Грободел бросил нам ключи? Но зачем, если и так понятно, что он мне по этому поводу ответит. Нет, не стоит привлекать его внимание. Наоборот, пока он таращится в иллюминаторы, пытаясь предугадать, что ждёт нас дальше, мне кровь из носу нужно проделать то, что Хряков явно не одобрит.