Сумеречный клинок - Макс Мах

О нет, Тина не завидовала! Она и вообще была славной девушкой, практически не знавшей, что такое зависть, злоба и гнев. Тем более не стала бы она завидовать двум своим лучшим и — чего уж там! — единственным подругам, заменившим ей все то, что зовется обычно домом, семьей. У Тины не было дома, как не было и семьи, но зато уже шесть лет подряд рядом с ней находились Теа и Дитта. Днем и ночью, летом и зимой, в мгновения радости и в минуты печали. Всегда, постоянно, день за днем… до сегодняшнего дня, до этого вечера…

О да, мысль о расставании печалила Тину, но радость за подруг перевешивала на весах ее чувств все прочие соображения.

— Боже, какие вы красивые! — в который уже раз воскликнула Тина, с любовью и восхищением обнимая обеих подруг разом.

— Мадемуазель Ферен?

Она даже вздрогнула от неожиданности. Ее никто здесь не знал, и некому было заинтересоваться ею теперь. Вдруг. Буквально на последних минутах бала.

— Мадемуазель Ферен?

— Да, я… — Она выпустила подруг из объятий и оглянулась.

Голос принадлежал высокому широкоплечему мужчине, одетому по столичной моде в расшитый серебром камзол. Он был молод, хотя и не юн, и красив строгой мужской красотой. Удлиненное лицо, отличавшееся отчетливой лепкой черт, выдавало между делом не только хорошее происхождение — породу и кровь, как говорят на севере, — но и силу воли, и недюжинный интеллект.

— Сударь?

— Вы удивительно похожи на свою мать… — вот что он сказал ей тогда.

— Вы знали мою мать? — подалась она к нему, не в силах преодолеть великий соблазн всех на свете сирот.

— Я видел ее портрет, — таков был ответ.

— Так вот почему ее бросил мой отец… — Вывод напрашивался сам собой.

— Ваш отец? — поднял бровь незнакомец. Кажется, ей удалось его смутить.

— Ну, должен же существовать и мужчина, который меня зачал… — такой откровенной грубости еще никогда не срывалось с ее губ. Похоже, Тина была сейчас несколько не в себе, но, если подумать, ее можно понять и простить. Не каждый день в жизнь девушки-сироты входят красавцы из таинственного ниоткуда, сообщающие, что знают, кто произвел несчастную на свет.

— Ах, вот вы о чем! — распахнул он большие серые глаза. — Непременно. Разумеется… Но с чего вы взяли, что он ее бросил?

— А кто бы остался с такой уродиной?! — Ее устами говорило сердце, но кто не ошибается?

— Понятие красоты относительно, — дипломатично возразил мужчина. — То, что считается красивым здесь и сейчас, в этих глазах или тех, не обязательно таково же в иных глазах, там и тогда. Верно и наоборот.

— Звучит соблазнительно, но верится с трудом, — горько усмехнулась Тина, начавшая понемногу возвращаться в себя.

— Давайте оставим эту тему, тем более что все в вашей истории сложилось совсем не так, как представляется. Не столь очевидно, не так просто…

— Не так, — повторила она за ним. — А как?

— Не мужчина бросил женщину, если вы понимаете, о чем речь, — незнакомец говорил теперь медленно, словно бы опасался сболтнуть невзначай лишнего, — если честно, это она вышвырнула его, словно старую перчатку, а позже в связи с совсем другими обстоятельствами вынуждена была — впрочем, без особых сожалений, — расстаться и с вами. Но ваш отец…

— Мой отец…

— Ваш отец не отчаивался, он искал вас все эти годы…

— Только не говорите, что это вы, — усмехнулась она, а чего ей стоила эта усмешка — отдельный и непростой разговор.

— Ну, что вы! Что вы! — всплеснул руками мужчина. — Мне всего двадцать восемь лет от роду, и в детстве я был послушным тихим мальчиком…

— Тогда кто же вы и зачем пришли? — вопрос напрашивался, но и ответ не заставил себя ждать.

— Я частный поверенный, доктор права Сандер Керст, и я прибыл в Аль, чтобы найти вас и доставить к вашему отцу, который желает официально признать вас своей дочерью и передать вам свой титул и немалое состояние.

— Имя! — потребовала Тина. — Назовите мне мое имя!

— Терпение! — остановил ее Сандер Керст. — Нам необходимо как можно скорее добраться до Ландскруны! Состояние вашего сиятельного родителя таково — я имею в виду здоровье, а не финансы, — что промедление может оставить вас и без имени, и без денег!

— Хорошо сказано! — Тина и не заметила, как рядом с ней оказалась дама-наставница Ада аллер’Рипп. — Браво! Но одну я девушку с вами не отпущу!

— Что же делать? — Лицо мэтра Керста стало строгим, если не сказать суровым. — Я предъявлю властям бумаги, уполномочивающие меня…

— Подотритесь ими, мастер! — отрезала железная Ада. — Училище находится под патронажем ее высочества княгини, и на сотню миль в округе никто даже не пернет, если она прикажет терпеть! Вы меня поняли, сударь?

— Вполне.

— Тогда шепните мне имя, разрешаю на ушко.

Мэтр Керст колебался всего лишь мгновение.

— Вшхршс… — прошипел он, нагнувшись к уху дамы-наставницы.

— Вот как… — произнесла она в раздумье, услышав имя. — Что ж, ради этого стоит постараться. Мы отплываем завтра утром!

— Увы! — удрученно развел руками Сандер Керст. — Навигация закрыта, поскольку льды надвинулись на Студеные Врата. Я прибыл, по-видимому, с последним кораблем!

— Что ж… — Дама-наставница посмотрела сначала на Керста, затем на Тину и покачала головой. — Тогда придется идти посуху…

— Через Старые Графства…

— Вы знаете другой путь?

— Нет, но я и по этому ни разу не ходил.

— Все когда-нибудь случается впервые, — наставительно заявила Ада аллер’Рипп. — Впрочем, нам потребуется проводник, но я знаю, как его найти…

9

Двенадцатого листобоя 1647 года

от начала нового счисления

Торговцы дровами ушли, едва достаточно рассвело, чтобы считать утро состоявшимся. Зато в этот ранний час трактирный зал быстро заполнили те, кто начинал день спозаранку. Ломовые извозчики, трубочисты, молочники и зеленщики и многие другие: одни — завершив уже свои утренние труды, другие — лишь «предвкушая» неизбежное, спешили наполнить желудок горячей пищей, а то и стаканчик пропустить для пущего сугреву. День выдался таким же холодным и сырым, что и накануне, а работали все они, что называется, на свежем воздухе. Впрочем, все эти люди ничуть не интересовали ни Виктора ди Крея, ни Ремта Сюртука. Рабочий люд был сам по себе, а они двое — отдельно. Чужаки, нездешние, то есть никто, да и время неподходящее. Быть может, вечером, после трудов праведных, за кружкой эля или сидра с ними бы и поговорили, расспросив в охотку о разных разностях, о дальних и ближних местах, где побывали незнакомцы, послушали чужие новости и поделились бы своими, городскими. Но не теперь, не утром нового дня. Поэтому Виктор и Ремт тепло распрощались с новыми знакомцами, оставили половому деньги в оплату ужина и постели, не забыв, разумеется, присовокупить обещанные чаевые, и отправились в комнату на третьем этаже — отдыхать. Комната эта находилась под самой крышей и была низковата для высокого от природы ди Крея, но отличалась несколько отчужденной опрятностью. И еще в ней имелась просторная кровать — на которую Виктор имел самые определенные виды — и стояло старое глубокое кресло, где он предполагал устроить на отдых некую нематериальную сущность, именуемую для удобства общения Ремтом Сюртуком. Идея казалась соблазнительной, жаль только, ей не суждено было воплотиться в жизнь. Едва Ремт устроился в кресле, собираясь «отпустить» на время свою заемную плоть, а Виктор присел на кровать, предполагая стащить с ноги сапог, как раздался стук в дверь.