Сорные травы - Наталья Шнейдер

– Олег Федорович и Диана в операционной, с утра не выходили. По плану им еще минут сорок работать. Сергей Леонидович не мог связаться с дочерью – побежал в ее школу.

– А Луканов?

– Сбежал он, – медсестра брезгливо поджала губы. – Как эти вломились с требованием врача, так он по второй лестнице убег.

– Мудак, – холодно констатировал я. – Интерны в отделении?

– Только двое – остальные тоже ушли домой.

– Зови, пусть опыта набираются.

Зазвонил телефон: Машка. Живая. Уже легче. Но как же не вовремя. Я коротко рявкнул в трубку – на разговоры времени не было – и рванул в сторону операционной.

– Анализы цито[9], и больную в оперблок!

Через двадцать минут я уже стоял в белом бестеневом свете операционной лампы. Врут те, кто говорит, будто в оперзале пахнет одними антисептиками. Этот запах не описать несколькими словами, как несколькими нотами не сыграть полифоническую фугу. Он почти неуловим, но привычен любому хирургу. Если бы у меня попросили свободными ассоциациями описать его, первым словом назвал бы «страдания». И не важно, что сознание одурманено наркозом, – телу все равно больно и страшно.

Девушка лежала на столе совсем бледная – как будто прозрачная. Признаки раздраженной брюшины усилились – так что я правильно угадал. Артериальное давление ниже восьмидесяти – капельница заливала препараты, но эффекта пока не было. Пульс скакал от сотни до ста двадцати.

Парень-интерн бодро отчитался по результатам экспресс-анализа – вторая минус, полный анализ в норме – пока еще в норме, скорее всего гемоглобин вниз пойдет. Свертываемость низкая в сочетании со странными значениями фибриногена и протромбина[10]. Первое хорошо – всегда проблема с экзотическими группами крови вроде четверки. А вот последнее непонятно – вроде здоровая по виду деваха, ну, не считая аварии. Тромбоциты в норме. Так почему же такой низкий показатель свертываемости? Но ладно, будем работать с тем, что есть.

Анестезиолог пошаманил – по-другому их работу и не назовешь, все по чутью, прикидкам да головоломным формулам, которые больше на магию похожи, чем на науку. Слишком уж индивидуальные организмы у пациентов – что одному на чих, то другому на вынос вперед ногами. Врач посмотрел на меня и развел руками:

– Иван Игоревич, готова. Похоже, что наркоз приняла нормально, но затягивать бы не советовал – слишком слаба.

– Тогда приступаю. Спасибо.

Срединная лапаротомия. Извини, милая, заживает такой разрез дольше, шрам видный останется, да вот выбора у меня нет. Надо сразу получить доступ ко всем твоим внутренним органам – кто его знает, что у тебя там творится, откуда кровь хлещет. Сейчас не до красот и хирургического выпендрежа. Если просто разрыв селезенки, то еще ничего. А если разрыв в почке или глубокое ранение печени – тогда ой, хоть ты и без сознания, но молись.

Разрез мне сразу не понравился – слишком уж сильно кровить начал. Ну нет по срединной линии крупных сосудов, чтобы так лилось. Хотя, если свертываемость снижена… Но не настолько же. Меня начало беспокоить, что я увижу в брюшине. Через несколько секунд я это узнал – оттуда хлестануло чуть ли не знаменитым аравийским фонтаном Фахда.

– М-мать.

Заработал кровеотсос. Я начал искать причину кровопотери.

– Быстро плазму. И добавьте рефортан, преднизолон во вторую вену. Что-то слишком сильно льет.

Печень выглядела странно – для молодой и здоровой девушки. Нет, не цирроз, не повреждения хронического гепатита. Что-то очень знакомое, но я никак не мог ухватить, где еще видел такие характерные изменения. Инфильтрации желчью не наблюдается, а вот сам орган кровил – неприятное диффузное кровотечение. Сдавил сосуды ворот – на время решило проблему. Есть пять минут, потом придется убирать зажим. Надо искать дальше – кровь все равно поступает. И причина явно не в печени.

Вот оно!

Поврежденная брюшина, а за ней – разрыв артерии почечной ножки. Все вместе и обеспечивало тот кровавый фонтан, что меня поразил при полостном разрезе. Кровь тугими толчками выплескивалась из раны. Я быстро стал набрасывать швы. Интерн споро помогал – хорошая хватка у парня, и сам без подсказки справляется. Если не бросит медицину из-за нищенской оплаты, выйдет неплохой хирург.

Кровь все равно прибывала, давление скатилось до шестидесяти четырех.

– Еще плазму. И пустите сильнее по вене. Я не успеваю перекрыть отток.

Печень снова начала сочиться кровью. Я глянул на зажим – вроде крепко держится. Но все равно пора снимать – время на исходе. Откуда крови-то столько?

Дошивая артерию, я устало вздохнул. Кажется, успели. Почку девочка сохранит – не вижу причин для удаления. Убрал зажим с сосудов – открывшееся снова кровотечение уже так не пугало, как рана на почке. Аккуратно я стал приводить печень в порядок…

Давление ухнуло сразу до сорока, противно запищал кардиомонитор, пульс бодро ускакал до ста пятидесяти.

– Бл…дство, – выматерился интерн, – что ж за хня?

Полностью с ним согласен, но не было времени что-либо ответить. Такое ощущение, что кровь стала сочиться чуть ли не из самой брюшины.

– Еще криопреципитата, – крикнул я, лихорадочно перекрывая новые участки кровотечения.

И тут сердце встало. Давление покатилось вниз.

Медсестра вкатила два шприца сразу в трубку капельницы – ноль реакции, последние пики пульса на кардиомониторе стирались ровнехонькой, чуть-чуть волнистой линией. Анестезиолог достал дефибриллятор – дал разряд, второй, третий. Тело на столе безвольно дергалось под импульсами.

Еще укол адреналина.

Три разряда.

– Все, – сказал я, снимая маску. – Хватит.

И только теперь вспомнил, откуда мне знаком такой характерный рисунок поверхности печени. Бывает же – в пылу операции все ненужное уходит куда-то в дебри памяти, как будто сознание само решает, что важно в данный момент, а что нет. Хотя даже пойми я это сразу, не факт, что помогло бы, что спасла бы догадка умершую девушку.

Я вышел из операционной через пять минут, прямо в заляпанном кровью фартуке. Не люблю выглядеть хирургом-маньяком – всегда стараюсь поаккуратнее работать. Но, видимо, сегодня день такой, что все через задницу получается. Настроение было соответствующим – хотелось кого-то убить. Желательно в первую очередь новых знакомых с короткостволами по карманам.

Бугаи сидели, как школьники, – смирно и тихо. Подскочили, только меня увидели.