Мастер осенних листьев - Андрей Кокотюха

– Сюда, госпожа, – сказал он, когда удаляющиеся шаги кафаликса сделались неслышны. – Это рядом.

Комната оказалась просторной, с перегородкой, с лавками по стенам и пышным ложем в медвежьих и куньих шкурах. Узкое окно было закрыто ставнем, и парень качнул головой, когда Эльга попробовала его открыть.

– Не стоит, госпожа. Мятеж еще не полностью подавлен. Могут выстрелить в силуэт.

– Простите. – Эльга отдернула пальцы. – Мне еще нужны доски и мой мешок. Они остались на постоялом дворе на окраине.

Каршетт замялся.

– У нас мало людей. Ваши вещи принесут только завтра утром.

– Я могу сходить за ними и сама, – сказала Эльга.

– Лучше не рисковать.

– И что же мне делать?

– Ничего. – Парень вынес короткую лавку за перегородку. – Я буду здесь. А вы можете поспать.

– Сейчас? – улыбнулась Эльга. – Кажется, еще нет и полудня.

– Есть книги. Вы читаете на тэнтонском?

Эльга покраснела.

– А такой есть?

– Нет, я его только что выдумал. – Парень улыбнулся. – Погодите, я вам принесу с кухни чего-нибудь. Опустите засов, когда я выйду.

– Хорошо.

Закрыв дверь за Каршеттом, Эльга плюхнулась на кровать. Пальцы не хотели отдыхать, зарылись в мех, принялись рисовать по шкурам круги и узоры.

Мятеж.

Эльга и не знала, что такое возможно. Ведь это значило, что одни люди готовы убивать других. Нет, была, конечно, Тангария, был сумасшедший мастер, который вдруг воскрес по весне, и там сходились отряды, лучники осыпали противников стрелами, сражались и погибали мастера боя, но все это происходило далеко на западе, на границе Края, тогда как сам Край представлялся самой тихой и спокойной областью изученного мира.

И вот.

Эльга зажмурилась. Узор жизни вокруг, который она представляла себе, вдруг стал, похрустывая, меняться, обрел глубину, и сложность, и множество мелких рисунков, и тысячи взаимосвязей и красок, где-то пугающе-черных, где-то светлых, тысячи оттенков и листьев. Это было, словно до сегодняшнего дня она видела лишь небольшой кусочек общей картины, но, отступив и подняв голову, неожиданно обнаружила раскинувшийся над ней совершенно иной, гигантский и замысловатый букет.

«Я взрослею», – подумала Эльга.

Лиственным зрением она по-новому оглядела комнату, замечая тонкие, уходящие под лиственный покров штрихи: следы, отпечатки, тени людей, связанных с этой комнатой, и едва заметную вязь звучавших здесь слов.

Ох, если бы она могла набить букет комнаты сейчас!

Он, наверное, получился бы странным, хаотичным, безумным, дуб, клен, слива, папоротник и багульник, легкие былинки, острые усы пшеницы, звездчатка и чарник, боль, гордость, смятение, первая влюбленность. Каждый, каждый увидел бы свою историю!

Ей вдруг стало ужасно стыдно за букет, который она сделала для Деодора Кеммиха.

Он был ученический, очень грубый, и похвала мастера Мару сейчас выглядела авансом будущим работам. Можно было сделать гораздо тоньше, а Эльга, по сути, устроила небольшой костер для Деодоровой души.

Ну как сгорела бы без остатка?

Ой, как стыдно! Эльга завернулась в шкуры, чуть слышно и кисловато пахнущие пылью. Хоть глупой головой обо что-нибудь бейся.

В дверь стукнули. Эльга соскочила с ложа.

– Кто?

– Каршетт.

– А на тэнтонском?

За дверью раздался смех.

– У меня курица, хлеб и сыр.

Эльга подняла засов.

– Это так переводится?

– Ага.

Вместе с едой Каршетт притащил набитую листьями наволочку.

– Вот, – сказал он, – набрал на заднем дворе.

– Ой, замечательно!

В одну руку Эльга взяла наволочку, а в другую – жареную куриную ножку, посмотрела пристально.

– Что? – спросил парень. – Вода – в кувшине на столике.

– А хотите, я с вас букет набью? – спросила Эльга, кусая ножку.

– В смысле?

– Ну, портрет. Только мне нужна какая-нибудь доска. Листья должны чувствовать под собой дерево, с холстиной выйдет гораздо хуже – осыпется в течение месяца.

– Вообще-то… Сейчас.

Каршетт, осина, яблоня, белый ромашковый цвет, задавленный остролистом, шагнул в темноту угла за перегородкой, что-то заперебирал там, наконец появился с круглым простым щитом, обитым по краю тонким железом.

– Сойдет?

– Ой, да.

Отложив курицу и наволочку, Эльга приняла щит. Он был тяжелый, с тугим сыромятным ремнем для руки. Дерево сердито дохнуло в приложенную ладонь.

– Там есть другой, – сказал парень, – но он треснутый.

– Не, этот годится.

Суровый дух щита Эльге нравился. Она видела воинов в его узоре, вчерашних мальчишек, которые, смеясь, сражались на деревянных мечах. Там же прятались беспокойные глаза женщин и усмешки бывалых бойцов.

Эльга села на кровать и пристроила щит на коленях. Железная кромка врезалась в кожу, и даже подложенная шкура не спасала от неприятных ощущений.

– Мне бы подставку, – сказала она, морщась.

– Я могу держать щит в руке, – сказал Каршетт.

– Было бы здорово! Только мне нужно, чтоб вы сели.

Каршетт подтащил к кровати скамейку и сел, надев щит на предплечье.

– Так?

– Ага. Замрите.

Пальцы сами нырнули в наволочку. Большей частью листья были осиновые, и Эльга посчитала, что для несерьезного букета их хватит. И вообще, удачно, что осиновые. Росла б на заднем дворе какая-нибудь туя – и все, извините, опростоволосилась.

Каршетт смешно таращил глаза и старался не дышать. Темные, кружком стриженные волосы. Карие глаза. Курносый нос. Синяк на левой скуле.

– Вы дышите, – сказала ему Эльга.

– Можно?

– С меня господин Саргюс спросит, если с вами что-нибудь случится.

– А-а.

Каршетт выдохнул и снова набрал воздуха в грудь, раздул щеки.

Смешно. Может, специально для нее? Просеивая листья, Эльга мысленно уже составляла узоры. Единственный сын. Год в городской охране. Родители дали три эрина старшему гаффину, чтобы его устроить. Простая служба. Несколько мелких стычек с ворами на торговой площади. Зуботычины от ветеранов. Мечты. Ах, мечты…

Эльга улыбнулась.

Каршетт часто видел себя старшим гаффином, с отдельной избой при казарме, с женой из северянок, скуластой, светловолосой, с тремя десятками стражников в подчинении, которые втягивают головы в плечи при одном его недовольном взгляде.