Мы, домовые - Далия Трускиновская

– Какой? – удивился Тимофей Игнатьевич.

– Офисный! Сказано же – у нас тут офис! Видишь – оргтехника, прайс-листы, органайзер, калькулятор, факс вон на подоконнике… Не двигайся, дед! А то секьюрити вызову.

– Вызывай, – согласился ошалевший от заморских слов Тимофей Игнатьевич. – Разберемся. Тебя как звать?

– Бартер!

– Как-как?

– Бартер, – повторил офисный. – Потому что меня взяли за бартерными сделками смотреть.

– Ясно, – проворчал Тимофей Игнатьевич. – А кто взял-то? Старший над тобой – кто?

– Президент.

– Президент, а дальше?

– Что – дальше?

– По отчеству! – Тимофей Игнатьевич уже стал сердиться и собирался, как положено негодующему домовому, подпрыгнуть, затопать и завизжать.

– А зачем? – удивился офисный. – Президент – он и есть президент. Это раньше было – по отчеству, а теперь – по должности.

– С ума вы тут посходили, – Тимофей Игнатьевич сел. – Ну, ладно, недосуг мне зря языком молотить. Тут у вас девица служит, хозяйка моя, Настя.

– А по фамилии? Ты, дед, совсем от жизни отстал, не догоняешь. Теперь же все – по фамилии.

– Ты меня, Бартерка, не зли, – строго сказал Тимофей Игнатьевич. – Служит, говорю, хозяйка моя, Настасья, девка на выданье. Вон ее сумка, в которой я прибыл.

– Так это Ипатьева! – сообщил Бартер. – Менеджером служит. Получает мало. Ты, дед, лучше к Агабазян перебегай. Она служит старшим менеджером, и у нее оклад уже хороший плюс премиальные. Вон ее сумка! Семья у них хорошая, деловая, сам Агабазян в Роскоминвест… нет, в Росинвесткомстрой… Тьфу, Росинвестстройкомбанке, вот! Вот где служит!

Тимофей Игнатьевич крепко почесал в затылке.

Тут в коридоре застучали каблуки.

– Ипатьева с Агабазян идут, и с ними мужики, Никитин, который секьюрити, и Романчук из пиар-службы, – определил офисный. – Нечего тут маячить, пошли, дед, я в наш кабинет отведу.

– Хоть это соблюдаете, – буркнул Тимофей Игнатьевич. – Людям не показываетесь – и то ладно. Ох, перевернулся мир, ох, перевернулся…

* * *

О существовании офисных квартирные домовые не знали по самой уважительной причине – генетической.

Домовой по своей природе – индивидуалист. Вот есть у него дом, есть хозяйство, супруга, кое-какие подручные – ему этого и довольно. В юности, в бытность подручным, он еще склонен бегать по окрестностям, узнавать насчет девок на выданье, встревать в разборки с овинником или, скажем, с полевым. А как войдет в зрелые годы – так его за забор усадьбы уже и не выманишь.

Раньше все это удавалось соблюсти. Но, когда сельская жизнь непоправимо разладилась и многим пришлось, спасаясь от голодной смерти, перебираться в города, а кое-кого повезли туда с собой умные хозяева, оказалось, что в многоквартирном доме жить сложно – через стенку от тебя одно семейство домовых, прямо над головой – другое.

Домовые не знали про такую выведенную психологами категорию, как дистанция. Одному, скажем, чтобы жить с собратьями более или менее мирно, нужно держать дистанцию по меньшей мере метра в два – иначе он чувствует себя, как голый в крапиве. Для другого и полметра – ничего, он со всем светом рад в обнимку сидеть. А для почтенного домового дедушки это должно было быть расстояние метров в пятнадцать-двадцать по меньшей мере. И вдруг оно практически исчезло!

Сперва были склоки и драки. Потом стали как-то приспосабливаться. Додумались, раз уж приходится жить кучно, устраивать сходки и всем миром разбираться с правыми и виноватыми, делить территорию, отбиваться от общего врага – той же кикиморы, к примеру.

Но, смирившись с этой необходимостью, за пределы своего дома домовые носу не показывали. Разве что свахи шныряли взад-вперед, так это их ремесло. И население дома номер шесть на проспекте Мичурина ведать не ведало, что делается уже в доме номер девять. Так, отзвуки доносились…

А меж тем в человеческом мире творились интересные дела. Люди заводили «бизнес» и открывали «фирмы».

Иной домовой дедушка засыпал в обычной квартире, но просыпался уже в «офисе» и долго не понимал, что за чертовщина вокруг творится. А это просто не шибко богатые хозяева «фирм» нанимали под контору чью-то квартиру, лепили у подъезда вывеску, и с того дня называли ту съемную квартиру «офис».

Некоторым везло – они из съемных квартир перебирались в нарочно построенные для «бизнеса» особняки, и многие домовые – за ними следом. Объяснялось это просто – пошла мода на все исконное и даже деревенское. В кабинетах непременно стоял на видном месте образок Николая-угодника, новые «офисы» освящал батюшка из ближайшего храма, а при переезде сам президент или даже коммерческий директор выкладывал на видное место свой разношенный башмак, приглашая домового следовать в этом экипаже на новое местожительство. Поди откажись!

Старые домовые дедушки брюзжали и грозились заснуть навеки. Но молодежь приняла новые хозяйские затеи с великой радостью. Одно дело – подгоревшие кастрюли по ночам драить, и совсем другое – аккуратные бумажки в прозрачных папочках блюсти, блестящие золотые скрепочки в хитрый стаканчик укладывать, расписные листочки искусственных цветов, затейливо в пучки составленных, от пыли отряхать. Тем более, что платят хозяева не сухой булкой и не дешевыми конфетами, а всякими диковинками. И растворимого кофе – сколько угодно!

Вот так и завелись офисные.

За десять с небольшим лет появилось их немало. Но жили они в домах, где отсутствовали квартиры, так что коренные домовые про них почитай что и не слыхали, а сами они тоже сильно старались забыть о своем запечном происхождении. И за пределы «офисов» носу не совали. Такая вот у них получилась генетика…

Обо всем этом Тимофей Игнатьевич кое-как, с пятого на десятое, узнал в кабинете, который Бартер завел себе на самой верхней полке, за большими картонными папками.

А сам он поведал про челобитную и про необходимость найти жениха для своей хозяйки. Сообщил, что подлеца, бросившего ее с прибылью, зовут Николаем. И полюбопытствовал, нет ли здесь такого.

– А по фамилии? – спросил Бартер. – Что нам имена? Нам, офисным, фамилия нужна и должность!

Тимофей Игнатьевич призадумался. Фамилии и должности он не знал, поскольку челобитная была на древний лад, и все, в ней поминаемые, назывались рабами Божьими. Но он чувствовал, что это звание – не для «фирмы» или «офиса».

– Ну, может, Ипатьева говорила, где он работает? – офисный, сжалившись, стал помогать вопросами. – На какой машине ездит? Кто у него начальник?

– Нет. Раб Божий – и все тут… – Тимофей Игнатьевич пригорюнился. – Раньше, видать, и этого за глаза хватало.

Офисный вздохнул.

– Раньше… – пробормотал он. – Раньше вон до свадьбы девка на жениха и поглядеть боялась. Дикое было время, дикое, дикое!