Смерть императора - Александр Старшинов

Тиресию вновь стали сниться пророческие сны. Правда, толку от них не было никакого. Во сне виделись ему пожары, толпы воющих и орущих мародеров на улицах, предсмертный крик убиваемого под окном человека – он просыпался, и уже наяву повторялось все то же. Дым над крышами в утреннем небе перечеркивал по вертикали крошечное оконце верхнего этажа. Тиресий лежал в каморке под самой крышей, изнывая днем от нестерпимой жары. Но здесь его хотя бы никто не тревожил, и он мог забываться время от времени тяжелым болезненным сном. Окно всегда было открыто, и Тиресий слышал, когда толпа врывалась потоком в устье улицы, мародеры ломились в дверь дома Миуса, ломали дубовые створки, но не могли сломать, стонал и хрипел, умирая, какой-то погромщик, оказавшийся, на свою беду, греком.

Тиресию не становилось лучше, но и хуже тоже не становилось – он как будто застыл между жизнью и смертью. В доме Миуса имелись большие запасы фиников и инжира, вина и масла, но почти не осталось муки. Через день Тит уходил за припасами – выскальзывал на рассвете из окна второго этажа и дакийским волком крался по улицам города. Дверь Миус не открывал – ее забаррикадировали мебелью, мешками с песком и землей, которую выгребли из клумб большого перистиля. Сверху еще завалили бревнами, всем, чем могли, – лишь бы снаружи невозможно было открыть. Два окна первого этажа, что выходили на улицу, тоже заделали. В доме Миуса было много народу – здесь оказались и двое рабов из дома Аттия – сумели ускользнуть, – и Вонобий с сестрой – никуда он не ушел, оказывается, и Марк Антоний с беременной своей женщиной и мальчишкой. Вот только Аттий пожертвовал собой, обороняясь от троицы якобы защитников. Он сам их, на свою беду, пригласил в дом, желая заменить Тита и Тиресия, которых обманом выставил за дверь. Пока хозяина убивали, остальные через боковой ход перебирались в соседний дом. Никто не стал помогать хозяину. Потом один из предателей отворил дверь, и толпа мародеров-греков ворвалась внутрь. Аттия ограбили свои же. Ну что ж – вряд ли кто его пожалел: издавна говорят, что глупость не является оправданием.

Тиресий старался не думать об Аттии – о мертвых либо хорошо, либо ничего.

Так странно устроена жизнь: то, что считал утраченным, внезапно возвращается к тебе, что полагал своим – теряешь безвозвратно.

Тиресий смотрел из окна третьего этажа, как корчится в судорогах мятежа город, и с каким-то отстраненным чувством вспоминал, что именно он должен был восстание это предотвратить – заранее отыскать зачинщика Андрея и обезвредить. Тиресий не винил себя – к чему? Ведь от него потребовали невозможного. Нетрудно добывать победу, когда в шеренге сомкнутым строем ты движешься на плохо вооруженного и необученного противника. А когда ты один, и враг силен и непонятен (вот что самое главное – непонятен!) и ты вдруг понимаешь, что у тебя нет силы, чтобы заставить колесо Фортуны вращаться в нужном направлении, – вот тогда победа становится немыслимой… и возникает другая задача – уцелеть. Уцелеть самому и спасти тех, кто тебе дорог. И ты понимаешь, что это тоже – вполне достойная цель. Возможно – и очень скоро – это станет для людей Римского мира единственной целью. Тиресий видел сны и об этом…

* * *

Из своих путешествий по городу Тит всегда возвращался с добычей – приносил либо свежей выпечки хлеб, либо муку, либо бобы – денег он с собой никогда не брал, так что Тиресий был уверен, что юный дак занимается грабежом, – в эти дни всеобщего безумия выживали лишь грабители и мародеры. Тиресий не знал, кого грабит его вольноотпущенник, скорее всего – греков. Вряд ли Тит с его явно дакийской внешностью мог бы отважиться проникнуть в иудейский квартал. И не только Тиресий – все остальные тоже никогда не спрашивали, откуда добыча. Если Тит приносил муку, жена Миуса пекла вкусные лепешки на оливковом масле, если хлеб – его делили поровну на всех. Лишь беременной женщине Марка Антония выдавали двойную долю.