Одержимые - Таня Хайтманн

Дни на озере

В их первый вечер в рубленом доме Леа с большим трудом дотащилась до спальни, сняла запыленное покрывало с кровати, а затем уснула прямо посреди нерасстеленного белья, когда она наконец снова пришла в себя, душа ее пребывала в таком оцепенении, словно она спала в черном шаре, где не видят снов. Все чувства слиплись, как жвачка, и вместо многоголосия, обычно царившего у нее в голове, слышался только рокот. Очевидно, после событий прошедших дней у ее души болела голова, словно с похмелья. Не помогали делу ни настойчивый писк в ушах, ни разрывающееся от боли тело.

Потягиваясь, Леа услышала опасный хруст в районе шеи, а неприятное натяжение шейных сухожилий подсказало ей, что она слишком долго пролежала в одной позе. Осторожно перевернулась на спину. Хотелось пить, очень сильно хотелось пить. Она поморгала, и в неярком свете, проникавшем сквозь запыленные шторы, разглядела графин с водой и стакан, кем-то заботливо поставленный на прикроватный столик. Вот сейчас она протянет руку и нальет себе воды. Но оказалось, что в данный момент она совершенно не в состоянии сдвинуться хотя бы на миллиметр. Она подремала еще немного, пока наконец дверь не открылась и в комнату не вошел Адам, неся с собой аромат травы и мокрых листьев.

Сколько времени ни провела бы Леа в этом коматозном состоянии, этого хватило, чтобы Адам полностью восстановился: ни намека на круги под глазами, черты лица спокойны и расслаблены. Ей даже показалось, что она видит первый налет загара, а веснушки на носу и щеках придавали ему непристойно бодрый вид. В этот миг она многое отдала бы за то, чтобы его внешность хотя бы отдаленно напоминала прижившиеся в фольклоре рассказы о подобных ему существах. Однако, вполне вероятно, что этого парня не испортили бы даже налитые кровью глаза и бледная как мел кожа.

Хотя на Адаме по-прежнему были те же самые вещи, которые дала ему Леа еще в отеле, он прошел бы в этом наряде в любой клуб, где на входе стоит швейцар. «Он наверняка уже пробежался по округе и позавтракал зазевавшимся бегуном», — кровожадно подумала Леа.

Не обращая внимания на улыбку Адама, Леа натянула одеяло в цветочек до самого носа. Она придерживалась твердого убеждения, что ее лицо — сущая катастрофа, прическа — как у персидской кошки, только что выбравшейся из собственной могилы.

— Ну что, опять восстала из мертвых? — невинно поинтересовался Адам, шурша коричневым бумажным пакетом.

— Если думаешь, что можешь задеть меня своим приступом хорошего настроения, то ты ошибаешься, — прошипела Леа. Впрочем, слова ее не возымели должного эффекта, будучи заглушены одеялом.

Адам удивленно остановился, затем присел на краешек кровати и протянул ей свою добычу. Свежие, ароматные булочки. Похоже, в этой комнате все пахло свежестью — кроме нее одной.

— Я взял то, что выглядело лучше всего, — примирительно казал он.

Путем сложных махинаций ей удалось выпростать из-под одеяла голую руку, стараясь не выпускать лишнего воздуха, взгляд ее был хищно устремлен на крылья носа Адама, готовый в любой момент уловить брезгливое сморщивание. Взяла булочку и стала соскребать ногтями сахарную глазурь.

— Мне больше понравилось бы то, что лучше всего на вкус.

Едва произнеся эти слова, она рассердилась сама на себя и на свое колючее поведение. Но несправедливость этого утра была слишком тяжела, так что она даже не сделала попытки пробормотать что-то примирительное. Может быть, она и оказалась бы способна на это, если бы у нее за плечами был уик-энд в салоне красоты высшего разряда. Нахмурившись, Адам поднялся.

— Пойду, поищу спички. — И закрыл за собой двери, оставив в комнате Леа, которая охотнее всего сама себя задушила бы подушкой.