Быть бардом непросто - Дарья Ковальская

Инстинкты темного заставляют резко развернуться, врезать ногой в лоб с разворота, одновременно достать нож из сапога и приложить его лезвием к горлу нападающего.

Сижу на груди светлого эльфа, шипя и едва удерживаясь от того, чтобы не перерезать сонную артерию.

— Вот поэтому детей и не выпускают из дома, — хрипит он в ответ, косится на нож и старается не шевелиться.

Сижу, пытаюсь успокоиться и начать мыслить спокойно. Н-да. Инстинкты — вещь серьезная. Даже для пацифиста. Молча изучаю палец, накрашенный аж до локтя.

— Ножик убери.

Хмуро на него смотрю. Папа прирезал бы. Если бы его оторвали… к примеру, от охоты. Да так внезапно. Для профилактики и поддержания авторитета, так сказать. Но я не папа.

Встаю, сажусь у воды, снова колдую, счищая лак. Жалко. Кровь хищной игуаны достать сложно, а у меня остался всего один пузырек.

— Спасибо, — доносится из-за спины.

— За что?

— За то, что не убил. Видел бы ты свои глаза. Я думал, не остановишься.

— Ну ты уже старик, — отвечаю со вздохом. — А стариков убивать нельзя.

Наслаждаюсь слегка ошарашенным видом собеседника.

— Кто старик? А кому тут тысяча сто двадцать?

— Я пошутил.

— Я так и понял. Ну так сколько? — вопрошает светлый, выгнув дугой бровь.

— Пять.

— Не придуривайся. Если тебе пять, то мне десять.

— Поздравляю.

— Фтор.

— Что?

— Не груби старшим.

Кошусь на него. Лежит, закинув руки за голову, греется на солнышке и довольно продолжает перепалку. Странный он. Все светлые вроде как презирают темных. А этот разговаривает так спокойно, с издевкой, словно общение с темными для него вообще норма жизни.

— Кстати, я решил дальше путешествовать с тобой.

Кисточка с лаком заехала на палец. Хмуро изучил брак, попытался не паниковать.

— С чего бы это вдруг?

— Ты мне нравишься.

Паника медленно, но верно переросла в ужас. Слыхал я о таких светлых. После определенного возраста обычные удовольствия им приедаются, и они начинают извращаться. Так отец мне говорил: находят красивого мальчика, зверски развращают его и бросают бедолагу умирать от стыда и ужаса. Правда, потом папа прибавлял, что где-то я такого эльфа уже встретил. И мне понравилось. За что я всегда вызывал родителя на бой и неизменно был бит.

— Я понял. Ты — извращенец. — Прижимаю уши к голове и стараюсь незаметно отодвинуться как можно дальше.

На меня удивленно смотрят голубыми как небо глазами.

— А?

— Небось хочешь насладиться моим невинным телом.

— Невинным, — повторяет задумчиво. — И это в возрасте тысяча ста двадцати лет. Все настолько плохо? — Участие в его голосе оказывается таким неподдельным, что мне почему-то становится себя очень жалко. Появляется желание срочно что-нибудь добавить. Мгновение спустя приходит осознание того, что надо мной нагло издеваются.

— Не родилась еще та… зараза… которая насильно вырвет мой поцелуй!

— Я убит горем.

Подозрительно на него кошусь.

— Опять издеваешься?

— Да нет. Я так! — Задумчивый взгляд, хитрая улыбка. — Ты, главное, не переживай. Я тебя нашел и теперь всегда буду рядом. Позабочусь, обласкаю…

— Стоп. — Встаю, плюнув на лак. У меня уже все руки перемазаны. Позже докрашу. — Я. С тобой. Никуда. Не пойду! Понял?! Ищи другого идиота.

И, бросив на светлого взгляд, полный презрения, подхожу к Молнии, быстро седлаю и поспешно отъезжаю, показывая напоследок еще лежащему на траве эльфу мизинец.[1]