Магиня для эмиссара - Надежда Кузьмина

«Дикая свинья» звучит гораздо благороднее, чем просто «свинья».

Е. Лец

Похоже, тягу к путешествиям и к перемене мест, я удовлетворила надолго. И не только я…

Ссэнасс в карете нервничала и всё время порывалась перебраться из корзинки в единственное место, где она чувствовала себя относительно спокойно, — на мои колени. Поместилась бы — так попробовала бы влезть за пазуху. Правда, по вечерам, когда мы останавливались на очередном постоялом дворе, неугомонная ларра оживала и шла исследовать окрестности. То есть уходила в ближайшую стену и пропадала до утра. Наверное, искала родственников. Или просто изучала всё вокруг, как это любят делать кошки.

Соль — умница у меня дочка! — большую часть времени тихо сопела в корзинке, невзирая на то, едет карета или стоит на месте. Правда, мой активный и вёрткий ребёнок научился выкручиваться и выпутываться из пелёнок. После одного случая, переросшего в экологическую катастрофу, я стала закреплять зачарованный подгузник у неё на талии, как штаны. А с пелёнками пусть делает что хочет. Ей виднее. А ещё, похоже, она уже скоро начнёт держать головку. И взгляд стал совсем другим — сфокусированным, осмысленным. И я, и Рейн подолгу держали дочку на руках и разговаривали. Не знаю, рано или нет начинать учить словам, — но я начала, получая в ответ осмысленные «агу» и «уа».

Но вот Рейн меня напрягал. Часть дня он ехал со мной, часть скакал верхом рядом на одном из заводных коней. Я нехорошо завидовала — мне тоже хотелось размяться, но ездила я так себе. Да и ребёнка с ларрой не бросишь. Но дело было не в верховой езде… Холт словно ушёл в себя. Как и в наше первое путешествие, он часами молчал, глядя в окно. Я понимала, что его подавленное настроение относится не ко мне… но возникла иррациональная обида. Почему он молчит? Если мы — это действительно мы, а не я и он — то обсудить то, что его тревожило, должны вместе. А получилось, что он решил всё сам, за нас двоих.

Ну и, наконец, трястись целый день даже в удобной карете — не подарок. Устаёт поясница, нет возможности нормально размяться, а самые обычные бытовые потребности превращаются в проблему. Попробуй попроси кучера остановиться «во-о-н у тех следующих кустиков», если за каретой рысит десяток гвардейцев. Тех же самых, кстати, что и в прошлый раз. Я спросила Холта, совпадение ли это, но тот только фыркнул в ответ.

Путешествовали мы уже три дня, и ехать до Сафрины предстояло ещё дней пять, если погода останется солнечной, а дороги — сухими. Я косилась на Рейна. Что-то действительно с ним не ладно — раньше таким сумрачным и молчаливым я мужа не видела. Вот так… казалось бы, объяснились, разобрались, решили все проблемы… а лучше не стало. По вечерам, когда я начинала готовиться ко сну, Холт уходил из комнаты и возвращался, когда я уже спала. А когда я вставала ночью, чтобы покормить Соль, он сам делал вид, что спит. Именно делал вид, хотя прикидывался мастерски — и лежал тихо, и дышал редко. Обсуждать своё самочувствие Холт тоже не рвался — только смотрел на меня с тоской, когда ему казалось, что я гляжу в другую сторону. Наверное, если бы не Ссэнасс, я бы сорвалась или спятила. Но ларра своими шуточками снимала напряжение, а ещё играла с Соль и по пути болтала со мной. Я ценила — ведь Ссэнасс сейчас труднее, чем мне. Она же в первый раз в жизни осталась без своего дома. Корзинка — это не дом.

Добавлял проблем рыжий гвардеец, снова начавший на меня пялиться и ходить по пятам. Если б я могла магичить — живо бы остудила пыл неучтивого ньера. А так приходилось терпеть и делать вид, что ничего особенного не происходит. Рейну жаловаться не хотелось — ему и без этих глупостей не сладко. А пойти с таким к командиру патруля лейтенанту Кийту? Ну, не знаю… Ведь будешь выглядеть то ли кокеткой, то ли дурой, то ли ябедой. Мужчины смотрят на эти вещи как-то иначе.

Сейчас, когда уже наступила осень, темнело раньше. Мы ехали до сумерек, а иногда и дотемна. Потом Холт помогал мне отнести корзину с ларрой в нашу комнату в очередном придорожном трактире. Соль всегда несла я, он и не претендовал. Ужин нам обычно сервировали прямо в номере. Ел муж очень немного и почти сразу после этого уходил во двор, где час или два — по настроению — занимался своим каэртано. Я бы с удовольствием посмотрела… но он меня не звал. Ларра слушала, как я вздыхаю вслед, и утешала: «Шшшди…» А потом добавляла, что «молоко полесссно…»

В общем-то, молоко вносило единственную странную и одновременно чувственную нотку в наши непонятные отношения с Рейном. Корова из меня вышла ещё та — хватало и Соль, и ларре, и мужу. Мне самой не нравилось, что прежде аккуратная грудь стала сейчас заметно больше, а под белой кожей просвечивали голубоватые вены. Но Рейн, похоже, был в восторге. Когда он возвращался, вымотанный после тренировки и с мокрой после душа головой, всё было почти как в тот день, когда он признался мне в любви. Меня укладывали на кровать, целовали, ласкали, покусывали, вылизывали… и пили. Интересно, он не понимает, что творит со мной? Когда губы Рейна смыкались на соске, я просто чувствовала, как в такт его движениям меня дергает внизу. С Соль так не было… а Рейн — он будто не просто сосал, а наслаждался и одновременно передавал мне свое желание, окутывая им, лишая разума. Я хотела этих вечерних ласк, ждала и жаждала их… и одновременно злилась. Потому что мне было мало, ужасно мало! Почему, уж если он решил стать моим мужем, мы не можем зайти дальше?

Я попробовала поговорить с ним об этом и услышала в ответ:

— Сита, я боюсь, что, когда совсем потеряю самообладание, могу причинить тебе боль. Давай подождём.

— Рейн, я уверена, всё будет хорошо.

— Сита, ты не понимаешь. — Он грустно улыбнулся. — Полгода назад в мою дверь постучалось счастье. И я буду дураком, непроходимым идиотом, если из-за сиюминутных желаний лишусь его. Я действительно сейчас не в себе. И боюсь, что потеряю контроль и обижу тебя, сделаю плохо, — сглотнул, — просто изнасилую, как зверь. Я хочу, чтобы наутро ты не отводила взгляд, а сама искала меня глазами, чтобы ты светилась, хочу чувствовать, что ты счастлива и любишь меня ещё сильнее. Понимаешь? Примерь на себя — ты бы обидела меня, Ссэнасс или Соль ради того, что «очень захотелось»? Ведь нет… Вот позволь и мне быть хорошим. Для меня это важно.