Кукольных дел мастер - Генри Лайон Олди

Количество заключенных в «Шеоле» все время менялось, определяясь интенсивностью этапирования. Разместив новеньких в камерах-«транзитках» и забрав «определившихся», служители порядка оставляли тюрьму – в них здесь не нуждались. Временами наезжал начальник учреждения; в смысле, живой начальник. Сидел в кабинете, дурел от скуки, просматривая дневник: «Без происшествий, без происшествий, БП, БП, БП…» Ну и улетал максимум через неделю добровольного заточения.

В его отсутствие «Шеолом» заведовал ЦЭМ – центральный электронный мозг.

Схема бытия в тюрьме предусматривалась такой, что проще некуда. Из «транзиток», где заключенный проходил полный медосмотр, сам того не зная, узника переводили в стандартные «тет-а-тетки», камеры на двоих. Ничего лишнего: «спальня» с койками и столиком, намертво вмонтированным в стену, гигиеническая капсула-универсал – и «тренажерка», микро-каморка с оборудованием, «осуществляющим соблюдение правил, касающихся физкультуры и спорта».

Читайте «Свод принципов защиты лиц, подвергающихся задержанию или заключению», статья 141, параграф 78 – там все сказано.

Еда в «тет-а-тетку» подавалась напрямую из кулинар-блока. Встроенный головизор, имея в наличии обширную фильмотеку, позволял удовлетворять эстетические и интеллектуальные потребности. Пока действовал «режим № 1», заключенные декадами могли не покидать камер, дожидаясь решения своей участи.

– Да они же перегрызут друг друга! – вскрикнет нервный обыватель, и будет не прав. Обыватели вообще редко бывают правы, даже когда речь заходит о способах лечения геморроя и уклонении от налогов.

Проблема насилия – вечная беда мест заключения – решалась даже не ЦЭМом, а периферийной дубль-системой, осуществлявшей непрерывный контроль за узниками. Если в камере совершались действия, оцениваемые бдительными «следаками» как нарушение прав одного сокамерника другим, система без промедления востанавливала статус-кво. Звуковой сигнал: «Прекратить противоправные действия!» В случае отказа подчиниться – предупредительный электроразряд. Шокеры, размещенные в самых неожиданных местах, били без промаха.

Если и это не помогало, включался парализатор.

Когда уровень насилия с самого начала «зашкаливал», звуковой сигнал и разряд опускались – парализатор включался первым. На вызов неслась кибер-тележка, беспомощный агрессор подхватывался манипуляторами – и приходил в себя уже в карцере. По отбытию карцерного срока драчунов содержали в одиночках «для лиц, склонных к насилию»: без «тренажерки», с фильмотекой, содержащей исключительно «произведения искусства, воспитывающие гуманизм и взаимоуважение личностей».

Для больных имелся лазарет – также полностью автоматизированный.

«Режим № 2» предусматривал выход заключенных из камер. Общая столовая, три спортивных зала, прогулки в трех оранжереях (строго по расписанию). Этот режим предусматривал как наличие на «Шеоле» людей-охранников, так и их отсутствие. ЦЭМ и дубль-система управлялись с заключенными, получившими ряд дополнительных свобод, не хуже, чем пастушьи субмарины – с сельдевыми косяками. Раз-два, подъем, зайти-выйти, занять места, прогулка окончена, вернуться в камеры, отбой…

– У каждого свой страх, – бормотал дедушка Мыжи Тюмен. Это, конечно, если старик еще грелся на солнышке, а не бродил смутной тенью в пропасти Ап-Салбанык. – Но и счастье у каждого свое. Положи счастье на ладони, поднеси нам – то-то мы удивимся…

Толстый Ува был счастлив в «Шеоле».

Он не мог оценить злую иронию шутника из ДИНа, давшего пересыльной тюрьме такое название. «Дом вечного покоя», «Царство мертвых», «Великая могила» – исследователи взахлеб спорили о верном толковании слова. Ува ничего не знал об их спорах. Скажи ему кто-нибудь, что в мистический Шеол нисходят, спускаются, а в пенитенциарный «Шеол» – возносятся, так он и юмора бы не понял. Что тут смешного?

Покой, он и есть покой.

Счастье.

Ночами Ува молился доброй богине Афсынах о пожизненном заключении в здешнем раю. Тюремный шаман, иначе – священник, «человек котла», как Ува тайком звал всех, проповедовавших загадочные «высшие ценности», подарил ему образок с красивой женщиной. Вне сомнений, художник изобразил Афсынах: печаль в глазах, слезинка на щеке, сияние вокруг головы… Уванникян Кимчичан, заключенный номер 62, кланялся богине и просил о милости.

– Замолчи, – ругался сосед по камере. – Дай поспать!

Тогда Ува просил шепотом.

Позже он уверился: в том, что произошло с «Шеолом», виноват он и только он – Толстый Ува, грязный дикарь, достучавшийся до милосердного божества.

Все началось с головной боли. В виски словно забили по раскаленному гвоздю. Сосед лежал на койке, зарывшись лицом в подушку, и хрипло стонал. Ува кормил его с ложечки, насильно: без еды можно умереть, это знает каждый. Действовал «режим № 1»: живой начальник тюрьмы отсутствовал, охрана – тоже. Очутиться в одной камере с покойником, умершим от голода, Уве не улыбалось.

Он боялся мертвецов.

Ему ведь никто не объяснил: мертвого заберет кибер-тележка.

Заключенные корчились в «тет-а-тетках», «транзитках» и «одиночках». Многие полагали, что причина боли – в неисправности ЦЭМа. Попытка реструктуризации психики, подавление центров агрессии, наказание не пойми за что – догадки высказывались самые разные. К сожалению, они были одинаково далеки от истины.

Девять часов пытки, и Королева Боль оставила «Шеол».

Наступил час галлюцинаций. Заключенные плясали и пели, рыдали и читали длинные монологи. Кое-кто впал в детство, кое-кто ненадолго выжил из ума. Камеры заполнились неожиданными, зачастую удивительными персонажами. Звезды эстрады, президенты, герои дешевых сериалов; великие люди прошлого, адмиралы флота, шлюхи, беспечальные растения… Каждый нашел себе подходящую шизофрению. В частности, Толстый Ува ощутил себя шаманом Хум-Кыкватом, победителем злых духов-кэле. Он связывал кэле, одного за другим, распирал им пасть крепкой палкой и лил туда освященные помои.

Духи корчились в муках, радуя Уву.

Шестьдесят минут – и безумие без видимых последствий убралось прочь, вслед за Королевой Болью.

Эти десять часов доставили приличный «головняк» – правда, вызванный иными причинами – диспетчерским службам космопортов Южного Триалета. Пенталет-II, непригодная для жизни планета, на орбите которой располагалась тюрьма, вдруг стала центром опасного для полетов сектора. Флуктуации высших классов, иначе говоря, пенетраторы, объявились неподалеку от «Шеола» – роились, что ли?! – и количество их превышало разумную статистику в десятки раз.

– Как мухи на дерьмо! – заявил остроумнейший из диспетчеров.

В определенном смысле он попал «в яблочко».

Обычно пенетраторы не ходят стаями. Флуктуации этого типа – одиночки. Напрочь забыв о судьбе орбитального узилища, гори оно синим пламенем, яйцеголовые мужи Триалета кинулись наблюдать за уникальным явлением. Рейсы отменялись и переносились, в спешке рассчитывались новые маршруты, готовились к взлету «Ведьмаки»-чистильщики – а профессора с академиками дурели от обилия новых данных.