Пробужденный - Коллин Хоук

– Твоя вина? Почему?

– Когда мы боролись с ушебти, он рассеял алую пыль, чтобы меня покалечить, – но не учел, что тело, дарованное Анубисом, невозможно отравить.

– Зато мое отравляй, сколько влезет.

– Да. Прости, Нехабет. Я решил, что раз мы связаны, ты точно так же можешь сопротивляться яду. То, что я ошибся в ушебти, непростительно, – но то, что сразу после этого я еще неверно оценил возможности твоего тела, говорит скорее о помраченном рассудке. Твоя близость меня… отвлекает. Клянусь, такого промаха я больше не допущу.

– Амон, но человеку свойственно ошибаться. И то, что ты пару раз ошибся, свидетельствует лишь о том, что ты человечен больше, чем думаешь!

Парень отвел взгляд.

– Мое сердце страстно желает, чтобы это было правдой, но это, увы, не так. Я уже не человек, Лилия, и с этим ничего не поделаешь, – Амон рассеянно провел пальцем по моей щеке. – Поверь, если бы я знал, что затея с ушебти обернется такими потерями, я бы никогда не стал их вызывать.

– Все в порядке. Я тебе верю.

Амон глубоко вздохнул и сжал мою руку. До меня докатилось переполнявшее его чувство вины, и я поспешила отвлечь парня.

– Кстати, спасибо, что спас мне жизнь! Это ведь ты вынес меня из храма? Я-то спала, как Дороти на маковом поле.

– Тот порошок – не просто сонное зелье, – серьезно поправил меня Амон. – Малая доза погружает человека в сон, напоминающий смерть. Если же вдохнуть его слишком глубоко, находиться под воздействием токсина дольше нескольких минут или позволить ему проникнуть через поры, смерть неминуема.

– Серьезно?

– Да. Мне пришлось отсосать из твоего тела часть яда. Думаю, так доктор Хассан и заподозрил, что я не смертный. Он знал, что представляет собой этот токсин, и был с ним очень осторожен – например, стирал его с твоей кожи в перчатках, которые потом выкинул. Я решил, что он не заметит, как я украдкой вычищаю остатки порошка из твоих волос.

– Но он же сказал…

– Что ты скоро проснешься.

– Откуда он мог знать, что я не вдохнула смертельную дозу? Или он был так уверен в твоих силах?

– Полагаю, и то и другое.

– То есть он решил не отправлять меня в больницу, чтобы проверить теорию насчет твоего божественного происхождения?!

– Похоже на то.

– Да он просто фанатик, – пробормотала я, усаживаясь в такси. – Хвала всем богам, что его теория подтвердилась.

Амон вручил шоферу визитку доктора Хассана и перекинулся с ним парой слов, прежде чем снова вернуться к нашему разговору.

– Что такое?

– Собрал кое-какие полезные сведения. – И Амон посмотрел мне прямо в глаза. – Я настаиваю, чтобы ты до конца дня отдыхала и восстанавливала силы.

– Гм, ладно. А к чему такой задумчивый вид?

Парень нахмурился.

– Полагаю, нам следует нанять пару женщин, чтобы они служили тебе при омовении.

Я тут же сделала лицо, на котором читалась вся скорбь арабского народа.

– Какая жалость! А я-то надеялась, что с омовениями мне будет помогать мой личный солнечный бог.

Амон сузил глаза и высвободил руку.

– Я не солнечный бог, а…

– Да знаю я! Уж и пошутить нельзя? – Я вздохнула. – Ванна мне и правда не помешает, но смею тебя заверить – с омовениями я прекрасно справлюсь сама. Прости, что подвергаю твои божественные ноздри пытке своими флюидами.

На пару минут в машине воцарилась тишина. Я уже решила, что Амон забыл о разговоре, как вдруг он негромко произнес:

– Правда в том, что если бы я заточил в фиал твой аромат водяной лилии, а потом оказался в дюнах, изнывая от нестерпимой жажды под палящим солнцем, и шейх пустыни предложил бы спасти мою жизнь в обмен на эту величайшую драгоценность, я не поделился бы с ним даже каплей – соблазняй он меня хоть всеми сокровищами, шелками и редчайшими диковинами Египта и окрестных земель. Сказать, что твой запах для меня приятен, значит оскорбить его преступным преуменьшением.

Чувства Амона, которые волнами докатывались до меня при этом монологе, сбивали с толку. Я четко ощущала его сожаление, глубоко затаенную жажду и поверх всего – отчаяние. В такси снова повисла пауза: я не знала, как полагается отвечать на признания столь пышные и при этом трогательные. Мужчины так не говорят. Настоящие мужчины, я имею в виду, – из плоти и крови.

Монолог, который он только что на меня обрушил, скорее подошел бы герою Болливуда – перед тем как увезти героиню в закат на слоне. Я ни на секунду не допустила мысли, что Амон действительно имел в виду то, что сказал.

– Где это ты выучился таким речам? У тебя в саркофаге был вай-фай?

Амон пожал плечами, но глаз на меня так и не поднял.

– Мои чувства правдивы.

Я несколько секунд вглядывалась в его лицо, пока не поняла, что он не шутит.

– О, – ответила я извиняющимся тоном. – Тогда… Гм, спасибо.

Амон фыркнул, откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. Вскоре такси замедлило ход, и шофер указал нам на симпатичный оштукатуренный домик. Мы выбрались на тротуар, и Амон сжал мою руку, прежде чем склониться к водительскому окну. На этот раз беседа заняла больше времени, и я, высвободив ладонь, отыскала у парня в кармане связку ключей. Он быстро выпрямился, наградил меня строгим взглядом «ни-шагу-от-хозяина» и снова вернулся к разговору.

Я пересекла короткую подъездную дорожку, удачно обсаженную деревьями. Тенистые сикоморы защищали хозяина не только от жара солнца, но и его слепящих лучей. Дом Осаара Хассана представлял собой аккуратный двухэтажный особняк, каждый этаж которого был покрыт красной черепицей; ее чешуйки по-драконьи наползали друг на друга.

Перебрав все ключи, я наконец нашла нужный и шагнула в дом. Несмотря на обилие окон, солнце здесь ощущалось менее злым, а воздух – довольно свежим. Подойдя к ставням, я поняла, что стекла покрыты тонкой защитной пленкой, которая, по-видимому, отражала прямые лучи.

Если двор дома казался чистым, исполненным глянцевого блеска и геометрического изящества, внутреннее убранство составляло полную его противоположность. Все доступные поверхности были завалены египетскими сокровищами – от рассохшихся пергаментов в подтеках цветной краски до огромных резных орнаментов. Безделушки и предметы старины были разбросаны как попало, без намека на замысел дизайнера, и явно нуждались в метелке для пыли. Я не знала, копии это или настоящие артефакты, но полагала, что человек, облаченный властью Великого визиря в тысячелетнем тайном ордене, может иметь доступ к таким вещам, о которых другие и не догадываются.

Я сидела на корточках, разглядывая искусную статуэтку кошки, когда в особняк зашел Амон. Шаги его были совершенно бесшумны, но благодаря нашей связи я каким-то шестым чувством ощущала присутствие парня – словно спину вдруг начинало греть закатное солнце. И действительно, вскоре Амон присел рядом со мной и положил ладонь на голову статуэтки.