Шенондоа, дочь звезд. - taramans

Через некоторое время во двор вышли переговорщики. Судя по их лицам, глазам и носам, переговоры шли и шли успешно. Капитан, делая вид строгого экзаменатора, прошел к лошадям и осмотрел вооружение и снаряжение парней, признал, что подготовились они отменно. После этого высокие договаривающиеся стороны вернулись за стол переговоров. Завершились они, когда уже начало смеркаться. Консенсус был достигнут, и приятели были записаны в милицию округа. О времени выезда на патрулирование им сообщат…

— Д-п-олнит-но! — еле выговорил писарь мэрии Клаус, стараясь не качаться или качаться, но не слишком заметно.

А вот когда повозка с дедом и старшим Киршбаумом выехала из города, новобранцам пришлось наслаждаться хоровым пением. Певцы пели невнятно, но громко и душевно. Что-либо разобрать в этом было невозможно, лишь изредка слышались знакомые слова, но при всем желании в песню они не складывались.

Гюнтер потерпел малость, а потом достал из сумки свою губную гармошку и запиликал. Получалось у него уже неплохо, и певцы ртом потихоньку затихли, слушая музыку. Плехов же пытался вспомнить слова одной совсем старой песни…

«Трум-пурум– пурум… Да. Так-так-так… Х-м-м… А потом? А потом — вот что!».

Откашлявшись, он сначала негромко затянул:

Их хатт айнен камераден,

Айнен бессерн финдст ду хит

Был у меня товарищ,

Был у меня товарищ…

Было слышно, как сначала коротко промычал дед, но потом начал подпевать своим глуховатым голосом. Чуть позже к нему присоединился и папаша Пауля. А еще через несколько минут они оба ревели песню, и не в склад и не в лад.

«Похоже, зря я это затеял!», мелькнула у Гюнтера запоздалая мысль.

Вот так закончился их поход… За зипунами? Нет, поход для записи в реестровые казаки!

Через несколько дней Пауль, посмеиваясь, рассказал, что Киршбаум-старший дома все объяснял жене, насколько хороший певец внук Карла Майера. Что, вот прямо… Ух, какой душевный парень, этот Гюнтер!

Глава 17

Занимаясь на поляне в лесу один, Гюнтер имел возможность не только повышать навыки владения револьверами и саблей, развивать силу и ловкость, выполняя знакомые физические упражнения, но и думать, анализировать свое житье-бытье здесь, в этом новом для него сне.

За свою безопасность он опасался не слишком: Кайзер имел слух и нюх не хуже, чем любая собака, и пасясь на травке поляны, ситуацию вокруг «стриг» куда с добром. В любом случае даст знать о чем-то опасном либо ржанием, либо эмоциями, которые Гюнтер «считывал» все лучше и лучше. Кроме того, расстреливая здесь фунты пороха, грохотом выстрелов они надолго отбили у зверья желание соваться сюда. Вот и сейчас, выполняя комплекс упражнений с саблей, который он сам для себя и составил, Кид размышлял о том о сем.

Нравилось ли ему местная жизнь? В общем-то, и неплохо, но вот масса работы на ферме съедала большую часть времени, которую он с большей охотой потратил бы на что-либо иное. К примеру, на эти же занятия. Ну, не сельский труженик он, стоит признать. Похоже, то же самое поняли уже и его родные. И если дед Карл понял и принял такое положение вещей, потому, как и сам в молодости обладал неугомонным нравом, то «Иванычи» все ворчали и ворчали, изливая на деда непонимание и неприятие такого отношения к жизни внука.

Как оказалось, и о чем донесла разведка в лице Марты, дед Иоганн и дядька Рудольф имели с Карлом разговор на данную тему. Дед Гюнтера, выслушав в очередной раз все, что думают близкие о Гюнтере, предложил им принять ситуацию как должное. Напомнил им, что если бы в свое время один «шилопопый» померанец не сбежал из дома, не повоевал всласть, то и денег на переезд у них не было бы, то есть не оказались бы Майеры в этих благословенных местах и продолжали влачить жалкое существование на побережье Балтийского моря.

Ткнул Карл деда Иоганна и дядьку Рудольфа носом и в тот факт, что благодаря этому самому Гюнтеру, сопляку четырнадцати лет, Рудольф может без ненужных пауз на патрулирование окрестностей, заниматься тем, что у него получается лучше всего — возиться с деревом, зарабатывая семье на хлеб с маслом.

Пардон, уже пятнадцатилетний сопляк! Ибо в феврале месяце довольно тихо и камерно прошел его День Ангела. Учитывая этот факт, а также то, что Гюнтер теперь является членом милиционного отряда, его вполне возможно считать в какой-то степени взрослым. Ну, более или менее. Точно уже не дитё, и даже не подросток.

«М-да… Жениться уже можно, только вот имущество своего нет вовсе, что делает меня крайне непопулярным и незавидным женихом. Да при чем здесь жених, не жених? Какова дееспособность человека, если он живет в доме старшего родича, ест его хлеб, носит одежду, которую ему предоставил тот же самый родич? Никакова эта дееспособность. Нет, можно сделать финт ушами, схватить в охапку все, что купил ему Карл: оружие, снаряжение, коня и податься на Запад, за Великой американской мечтой. Ага… И работать там ковбоем, то есть нищим пастухом за пятнадцать-двадцать долларов в месяц. Это, даже если закрыть глаза на вопиющую, черную неблагодарность в отношении деда. А за прошедшее время я отчего-то привык к этому старикану, как и к брату Генриху, как к Паулю, как… Так, ладно!».

Далее, из отчета разведки: последний аргумент был из числа весомых, потому как переезд Майеров в США случился давно, и «иванычи» уже изрядно подзабыли, чьи в лесу шишки, а вот запись Кида в милицию округа была недавно, буквально пару месяцев назад, и крыть им такой козырь было нечем.

Кроме того, как далее глаголил Карл, на хозяйстве по-прежнему остается он сам и второй его внук — Генрих, а Гюнтера можно и вообще не считать, ибо если бы не чудо, случившееся в начале сентября прошлого года, помер бы Кид, и сейчас все было бы куда хуже: и пары рабочих рук лишились, и Рудольфу нужно было бы продолжать тянуть лямку патрульного.

Так что нечего тут, сидите и не гундите!

Иоганн и Рудольф, возможно, и не сочли аргументы Карла в полной мере бесспорными, но все же логика в них была, и мужчины, как существа мира логики, были вынуждены с ними согласиться. Другое дело, что продолжала оставаться «оппозиция» в лице бабки Гретты, которая полагала, что есть только одна