Мне не больно - Андрей Валентинов

Через некоторое время гости стали расходиться. Бен уделил четверть часа беседе с хозяйкой дома, которая посвятила симпатичного иностранца в некоторые подробности столичной театральной жизни, и уже выжидал момент, чтобы на прощание переговорить с Бертяевым, когда из прихожей донесся звонок. Афанасий Михайлович, извинившись перед гостями, вышел, и через минуту в комнате появилась молодая темноволосая дама в мокром осеннем пальто. Хозяйка, всплеснув руками, бросилась к гостье, уговаривая раздеться и обсушиться, но та отрицательно закивала головой и что-то быстро сказала вошедшему за ней Бертяеву. Афанасий Михайлович кивнул, наскоро простился с гостями и открыл дверь своего кабинета.

Теперь гостей провожала хозяйка. Бен отошел в сторонку, желая дождаться Афанасия Михайловича. Пользуясь возможностью, он заглянул в огромный книжный шкаф – и поневоле удивился. Кроме столь уважаемого аборигенами Пушкина он заметил там толстые тома Библии на разных языках, богословские труды – и тут же сочинения по химии, механике и даже астрономии. Нашел он и своего любимого Леконта де Лиля и уже совсем было собрался достать небольшой томик с золоченым корешком, как дверь кабинета отворилась.

Бертяев выглядел спокойным, но от его добродушия не осталось и следа лицо стало холодным, даже жестким. Он поддерживал даму за локоть – и не зря. Глаза молодой женщины припухли от слез, а губы кривились жалкой, вымученной улыбкой. Похоже, она изо всех сил пыталась казаться веселой, но это удавалось очень плохо.

Хозяйка вновь всплеснула руками и подошла к гостье. Афанасий Михайлович начал что-то пояснять, его супруга – вздыхать и качать головой, но тут Бертяев заметил Бена и кивнул. Молодой человек поспешил подойти поближе.

– Хорошо, что вы меня подождали, – озабоченно проговорил драматург. – Мне надо будет срочно отлучиться… Вы не могли бы проводить Викторию Николаевну? Она живет рядом, на Арбате, но, знаете, уже поздно…

Бертяев говорил по-английски. Бен охотно согласился, прикинув, что, еще ни разу не видел Арбата, о котором был наслышан от родителей. Воспользовавшись тем, что хозяйка дома все-таки сумела завладеть вниманием молодой дамы, драматург отвел Бена в сторону.

– Что-нибудь случилось? – забеспокоился тот.

– Если о наших делах – то нет. – На лице Бертяева появилось подобие улыбки. – Нам даже повезло: Лапшин рассказал, что Тернем сейчас на «тюрположении» и работает в Теплом Стане. Там какой-то секретный институт. Не знаю, можно ли верить – особенно после сегодняшней истории с упырями…

– Спасибо, Афанасий Михайлович, мы… То есть я проверю.

– А насчет упырей… Знаете, Бен, Лапшин редка ошибается. Он ведь назвал настоящие фамилии, и кроме того… Я его слегка разговорил, и он упомянул об одном молодом человеке – сотруднике Большого Дома. По его версии, этого сотрудника похитили то ли упыри, то ли ведьмы… Но этот человек действительно существует, я с ним знаком. И он в самом деле пропал… Извините, что представил вас даме иностранцем: будет меньше вопросов.

– По-моему, сейчас ей не до новых знакомств, – заметил Бен.

Бертяев вздохнул:

– Да. У нее большая беда. Что-то очень плохое случилось с ее другом. Если б я мог помочь… Между нами, порой приходится жалеть, что в Столице нет подполья. «Вандея», думаю, все же утопия… Знаете, Бен, хотел вам сказать потом, но раз пришлось к слову… Не рискуйте, вас здесь не поддержат. Вы видели моих гостей, это не худшие люди. Вы не найдете здесь организованной силы. Разве что мелкие, прячущиеся по углам группки – и то…

– Я понял. – Бен тут же вспомнил странное «Политбюро». – Мы будем осторожны.

– Заходите почаще. – Драматург крепко пожал Бену руку. – Я вас еще ни о чем не расспрашивал, а, признаться, тянет. Да и вам, даст Бог, что посоветую…

На улице моросил дождь. Бен поднял воротник пальто и подал даме руку.

– Спасибо, – проговорила она по-английски, затем внимательно взглянула на молодого человека. – Извините, мистер Бен, вы действительно иностранец?

– Действительно, – охотно сообщил приятель Чифа на чистом русском языке. Я здесь, так сказать, инкогнито…

– Еще раз прошу прощения, мистер Бен. Я, кажется, нарушила вашу конспирацию?

Женщина улыбнулась, на этот раз по-настоящему. Улыбка была приятной, лицо незнакомки сразу же стало красивым.

– Не называйте меня «мистером», пожалуйста, – попросил Бен, чувствуя себя немного неловко. – Просто Бен… или Саша…

Женщина рассмеялась:

– А я подумала, что вы истинный сын Альбиона по имени Бенджамен. Вы действительно похожи на англичанина, Саша…

…Они вышли на Садовое Кольцо и пошли по пустому в этот поздний час тротуару, держась подальше от проносившихся по мокрой улице автомобилей.

– Бен – это от фамилии, Виктория Николаевна. Понимаете, в детстве мне моя фамилия не очень нравилась, а «Бен» – это как-то… – Он чуть было не произнес «по-американски», еще более смутился, и закончил: …по-современному.

– Но вы ведь русский, Саша? Извините, может, я не должна вас расспрашивать…

– Помилуйте! – усмехнулся Бен. – Просто вопрос не такой простой. Но если Фонвизин, Кюхельбекер и Фет – русские поэты, а Романовы Голштейн-Готторпские – русские цари, то почему бы и мне не стать русаком? Я лично не возражаю.

Виктория Николаевна на мгновение остановилась и взглянула Бену прямо в лицо:

– Скажите, Саша… Там, за границей… Они представляют, что здесь происходит? Хотя бы немного?

Бен не знал, что ответить. То, что ему было известно еще в Сент-Алексе, не настраивало на оптимистический лад.

– Боюсь, что нет. Многие, по-моему, просто куплены, а некоторые верят, что здесь идет, так сказать, великий эксперимент.

Женщина кивнула, и по ее лицу Бен понял, что на эту тему больше говорить не стоит.

– А ваши предки, Саша, – из Столицы?

– Из Петербурга, – не без гордости сообщил Бен, – коренная питерская бюрократия. Только мой отец не поддержал семейную традицию – ушел на фронт в четырнадцатом…

Теперь они шли молча. Наконец они оказались у нужного перекрестка и повернули налево. Молодой человек с интересом принялся осматриваться:

пустая, залитая дождем улица и была знаменитым Арбатом. Пройдя пару кварталов, они свернули в небольшой переулок.

– Не бывали еще здесь? – поинтересовалась Виктория Николаевна.

– Нет. Но слыхал немало. Признаться, первое впечатление не вдохновляет…

– Тут надо бывать весной, когда цветет сирень, – вздохнула женщина, – как раз в такое время, когда люди расходятся по домам. Здесь очень тихо… Раньше вечерами на улице играли бродячие музыканты. Я помню старого шарманщика, у него был попугай и настоящая обезьянка. Но их уже давно нет… Знаете, Саша, какое странное совпадение: вам не нравилась ваша фамилия, а мне очень не нравится мое имя. «Виктория» – звучит так по-барабанному! Как название военного корабля. А «Вика» – так это просто ужасно… Друзья помогли – перевели с латинского на греческий.