И явилось новое солнце - Джин Вулф

В жизни моей было достаточно горестей и триумфов, но я знавал мало удовольствий помимо простых радостей любви и сна, чистого воздуха и доброй пищи – вещей, доступных каждому. Среди главных из них я числю созерцание лица старейшины селения, когда тот увидел руку своей дочери. На нем отражалась такая смесь изумления, страха и восторга, что я готов был побрить его, чтобы разглядеть получше. Херена, по-моему, наслаждалась его видом не меньше, чем я; наконец, пресытившись этим зрелищем, она обняла отца, сказала ему, что пообещала накормить нас, и юркнула в хижину, дабы прижаться к груди матери.

Как только мы оказались внутри, страх селян перешел в любопытство. Несколько смельчаков протиснулись в хижину и застыли молча за нашими спинами, мы же уселись на циновках за маленький стол, где жена старейшины – не переставая плакать и кусать губы – выставляла царское угощение. Остальные лишь глазели через дверь и сквозь щели в слепой стене.

На столе появились лепешки из маисовой муки, яблоки, слегка тронутые заморозком, вода и, как величайший деликатес, при виде которого многие из молчаливых наблюдателей невольно вздохнули, – окорочка двух зайцев, вареные, маринованные, приправленные солью и поданные в холодном виде. Старейшина и его семья к ним даже не притронулись. Я назвал это угощение царским, ибо таким оно было для наших хозяев; но по сравнению с ним обед простого матроса, которым нас кормили на шлюпе несколько страж назад, показался бы пышным застольем.

Выяснилось, что я не голоден, хотя порядком устал и испытывал сильную жажду. Я съел одну из лепешек, поклевал мяса и выпил без счету глотков воды, потом решил, что правила приличия могут требовать оставить кое-что из еды семье старейшины, поскольку ее у них явно было совсем немного, и начал щелкать орехи.

Только тут, будто по условленному знаку, наш хозяин прервал молчание.

– Я – Брегвин, – сказал он. – Деревня наша зовется Вици. Моя жена – Цинния. Наша дочь – Херена. Эта женщина, – он кивнул на Бургундофару, – говорит, что ты хороший человек.

– Мое имя – Северьян. Она – Бургундофара. Я плохой человек, который старается быть хорошим.

– У нас в Вици мало что слышно о большом мире. Может быть, ты расскажешь, что привело тебя в нашу деревню?

Он произнес это с выражением вежливого интереса – не более, но я не спешил с ответом. Не составило бы труда состряпать для этих селян какую-нибудь байку о торговых делах или паломничестве; а если бы я сказал им, что провожаю Бургундофару домой, к Океану, то даже не совсем отклонился бы от истины. Но имел ли я на это право? Чуть раньше я сказал Бургундофаре, что ради спасения таких людей и отправился на край вселенной. Я оглядел состарившуюся от тяжелой работы жену старейшины с заплаканными глазами, мужиков со всклокоченными бородами и грубыми руками. Какое право я имел обманывать их словно детей?

– Эта женщина, – сказал я, – родом из Лити. Вы не слышали о нем?

Старейшина покачал головой.

– Там живут рыбаки. Она хочет добраться до дома. – Я набрал в легкие воздуха. – А я… – Старейшина наклонился чуть ближе, чтобы расслышать. – Я смог помочь Херене поправить ее здоровье. Вы знаете.

– Мы благодарны тебе, – сказал он.

Бургундофара тронула меня за руку. Я повернулся и прочитал в ее глазах, что своими действиями подвергаю нас риску. Я знал это и без нее.

– Сам Урс нездоров. – Старейшина и все остальные, сидевшие на корточках у стен хижины, придвинулись ближе. Я видел, как некоторые закивали. – Я пришел вылечить его.

Словно слова тянули из него клещами, один из мужиков произнес:

– Еще рожь не созрела, а снег уже выпал. Второй год подряд.

Мужики закивали, и тот, что сидел за спиной старейшины, лицом ко мне, вымолвил:

– Люди неба рассердились на нас.

– Люди неба – иеродулы и иерархи – не злы на нас, – попытался объяснить я. – Просто они очень далеко и боятся нас за то, что мы делали раньше, давным-давно, когда род человеческий был еще молод. Я плавал к ним. – Я смотрел на бесстрастные лица селян, гадая, поверит ли мне хоть кто-нибудь из них. – По-моему, я добился примирения – приблизил их к нам, а нас – к ним. Они послали меня обратно.

В ту ночь мы с Бургундофарой лежали в хижине старейшины, которую он с женой и дочерью освободил для нас, несмотря на наши уговоры, и Бургундофара сказала:

– А ведь в конце концов они убьют нас.

– Мы уйдем отсюда завтра, – заверил я ее.

– Не отпустят, – ответила она; и утро показало, что мы оба были правы – по-своему. Мы действительно ушли; но селяне рассказали нам о другой деревне, по имени Гургустии, в нескольких лигах дальше по дороге, и всем скопом набились в провожатые. Когда мы пришли, соседям продемонстрировали руку Херены, которая вызвала бурное изумление, и нам – не только нам с Бургундофарой, но и Херене, Брегвину и всем остальным – устроили пир, во многом похожий на вчерашний, с той лишь разницей, что вместо зайчатины была свежая рыба.

Потом мне рассказали об одном человеке, очень добром и уважаемом в Гургустиях, который сейчас смертельно болен. Я объяснил его друзьям, что не могу ничего обещать, но осмотрю его и помогу, если получится.

Хижина, где он лежал, казалась такой же древней, как и сам старик, и в ней стоял запах болезни и смерти. Я велел селянам, набившимся в помещение, выйти вон. Они повиновались, а я поискал и нашел обрывок циновки, достаточно большой, чтобы завесить дверь.

Когда я сделал это, в хижине стало так темно, что я едва различал больного. Я нагнулся над ним, и сперва мне почудилось, что мои глаза привыкают к темноте. Спустя мгновение я понял, что в хижине уже не так темно, как было прежде. Слабый свет падал на старика, перемещаясь вместе с моим взглядом. Первой моей мыслью было, что свет исходит от шипа, который я носил в кожаном мешочке, сшитом Доркас для Когтя, хотя он вроде бы не мог просвечивать через кожу и мою рубашку. Я вынул его. Он был темным, как в тот раз, когда я попытался осветить им коридор возле моей каюты, и я убрал его на место.

Больной открыл глаза. Я кивнул ему и попытался улыбнуться.