И явилось новое солнце - Джин Вулф

Я вовсе не был уверен, что мы с Бургундофарой станем любовниками; но нас разместили в одной каюте (наверно, раз в десять меньше, чем та, которую я занимал в свою последнюю ночь на борту большого корабля), и когда я обнял и раздел ее, она не протестовала. Я нашел, что она гораздо менее искусна, чем Гунни, хотя, разумеется, не девушка. Не укладывалось в голове, что мы с Гунни возлежали вместе лишь однажды.

После всего младшая Гунни сообщила, что ни один мужчина не обращался с ней прежде так ласково, в благодарность поцеловала меня и заснула в моих объятиях. Я никогда не считал себя нежным любовником; некоторое время я лежал без сна, раздумывал об этом и, памятуя об обещании, которое я некогда дал самому себе, прислушивался, как столетия омывают корпус корабля.

Или это были всего лишь годы – годы моей жизни? Ощутив под собой здоровую ногу и чуть позже, когда в гостевой каюте я брил свое новое незнакомое лицо, я сперва решил, что груз этих лет каким-то образом был снят с моих плеч. Вот так и Гунни надеялась избавиться от своего бремени. Теперь я понял, что ошибался.

Исцелены были только раны, нанесенные безымянным асцианским копьем, луцивеем Агии и зубами летучей мыши-кровососа; я стал человеком, каким я был бы без этих (а возможно, и каких-нибудь других) ранений, потому-то мое лицо и сделалось лицом того незнакомца – ибо кто может быть менее знакомым, чем ты сам, и от кого следует ждать самых непредсказуемых поступков? Я стал Апу-Пунхау, чье воскресение я наблюдал в каменном городе. Мне это казалось молодостью, и я оплакивал упущенные годы. Быть может, однажды я снова поднимусь на борт корабля Цадкиэля, чтобы, как Гунни, найти истинную молодость. Но если я опять попаду на Йесод, то останусь там, если только мне позволят. Наверно, за долгие века его воздух сможет смыть с меня мои годы.

Размышляя о них и об их малочисленных предшественниках, я вдруг подумал, что то, как я вел себя с женщинами, зависело не от моей воли, но от их отношения ко мне. Я был изрядно жесток с Теклой – хайбиткой из Лазурного Дома, потом мягок и неуклюж, как всякий мальчишка, с настоящей Теклой в ее камере, поначалу трепетен с Доркас, скор и неловок с Иолентой (которую я, можно сказать, изнасиловал, хотя считал тогда и считаю до сих пор, что она этого хотела). О Валерии я и так уже поведал слишком много.

Однако так не может быть с каждым мужчиной, ведь многие ведут себя одинаково со всеми женщинами; возможно, не все так просто и со мной.

Мысли плавно перетекли в сон. Проснувшись, я обнаружил, что лежу на другом боку, а Бургундофара меж тем выскользнула из моих объятий; я задремал снова, снова проснулся и поднялся на ноги, не в силах больше спать и ощущая сильную труднообъяснимую тягу взглянуть на Белый Фонтан. Тихо, как мог, я надел ожерелье и выбрался на палубу.

Бесконечная ночь пустоты была уже почти побеждена. Тени мачт и с ними моя собственная тень казались нарисованными на палубе краской чернее черного, а Старое Солнце из слабой звездочки выросло в диск размером с Луну. Из-за его света Белый Фонтан светился еще дальше и слабее, чем прежде. Урс бросил чертить штрихи по малиновому лику Старого Солнца и висел теперь прямо над бушпритом, вращаясь точно волчок.

Вахтенный офицер подошел ко мне, попросив удалиться вниз – по-моему, не из-за какой-то неведомой угрозы, а лишь потому, что его нервировало появление на палубе человека, не входившего в число его подчиненных. Я обещал спуститься в трюм, но не раньше чем переговорю с капитаном этого судна, заметив, между прочим, что мы с моей спутницей голодны.