И придет волчица… - Ирина Шевченко

Он сказал это с таким упреком, что я с трудом сдержала улыбку. Может, извиниться?

– А потом обряд. Я хотел собрать побольше силы, все продумал, учел каждую мелочь… Кроме тебя.

И Иоллара. Это ведь не я, это он тогда сорвал его планы. Но я не стала напоминать об этом, потому что если бы речь зашла об Иле, я не сдержалась бы.

– А третий раз?

– Третий раз… Это самое странное. Я был уверен, что убил тебя. Кошачья петрушка – сильный яд. Лейне хватило и половины дозы…

Я подняла глаза, но не на него. На него, спокойно рассказывающего, как и кого он убил, смотреть было выше моих сил, и я поглядела на изображение Омсты за его спиной. Опустив меч, богиня невозмутимо внимала жутким речам, показывая пример. Боги всегда найдут случай подать знак.

– Почему Лейна?

– Мне нужно было убедиться, что яд действует. Ты же не умерла. Но потом я понял, почему…

Потому что я дракон, пусть и наполовину. На нас не действуют яды, тем более растительные, как та же цикута, наш организм в тысячи раз быстрее, чем это происходит у прочих, расщепляет и выводит токсины, наша кровь является самым действенным противоядием в Сопределье… И тут мне стало страшно: я поняла, чем было вызвано то, что я сочла токсикозом. Яд, не причинивший мне вреда, мог убить моего ребенка! Лишить меня того единственного, что оставалось еще в моей разбитой жизни!

Омста покачала головой: не спеши… Или это сквозняк шевельнул висящий на стене гобелен?

– Я не мог тебя убить, потому что не должен был. Я не хотел быть виноватым перед тобою, и я не сделал ничего непоправимого, ничем не обидел тебя.

– Ты убил Ила! – Все же я не каменная.

Укоризненный взгляд богини – последнее, что я увидела, прежде чем звонкая пощечина заставила меня, потеряв равновесие, упасть на спину. А потом – только потолок с темными перекрытиями широких деревянных балок.

– Зачем? – склонился надо мной некромант. – Зачем ты это сказала? Мы ведь говорили о другом. – Его тонкие, по-девичьи изящные пальцы коснулись моей горящей щеки. – О тебе, обо мне. А ты вспоминаешь этого никчемного эльфа. Зачем? Он не стоил тебя. И он тебя бросил, разве нет? Оставил и собирался уехать на Саатар. Он никогда тебя не любил.

Дурак! Если бы он не любил меня, ты не смотрел бы сейчас на меня с такой тоской и нежностью, твои руки, которым вовек не отмыться от чужой крови, не гладили бы сейчас мои волосы, и не было бы у меня уверенности, что ничего ты мне не сделаешь, и эта пощечина – большее зло, которое ты можешь мне причинить. И мне смешно и грустно думать о том, что я сама виновата в этом: слишком крепко связала нити ваших жизней, слишком сильно чужая память отпечаталась в твоей душе. И любовь, которой, как ты говоришь, никогда не было…

– Он бросил тебя, – повторил Гират, словно хотел внушить мне эту мысль. – А я – нет. Я никогда тебя не оставлю, Дьери.

Я думала, никто и никогда уже не назовет меня так. Но мало радости слышать это имя от тебя, убийца.

– Странно, – сказал он совсем другим голосом, – я совсем ничего о тебе не знаю.

– Я о тебе тоже, – сдерживая слезы, прошептала я, закрыв глаза и представляя, что не сумасшедший травник, а мое солнце сидит сейчас рядом. – Расскажи.

– Тебе действительно интересно?

– Да.

Говори, забудь о времени, о том, что ты так и не нашел связующую храмы ниточку, по которой собирался уйти. Говори, потому что я еще не придумала, как мне поступить с тобой теперь, когда браслет на запястье не позволит воспользоваться силой дара, а моих физических сил вряд ли хватит на то, чтобы справиться с мужчиной, пусть даже таким тщедушным на вид. Говори.

– У меня была скучная жизнь, даже рассказывать не о чем. Родился на Саатаре. Мать была дочерью поселкового старосты, отец – бродягой-отщепенцем, гитаэлле, как там говорят. Оставил своих и перебрался к людям. Люди его и убили.

– Мне жаль…

– А мне нет. Он все равно бросил бы нас рано или поздно, эльфы не умеют любить никого, кроме самих себя.

– А твоя мать, она жива?

– Понятия не имею. Я не виделся с ней с тех пор, как приехал в империю. Наверное, и до сих пор живет в своем поселке. Какая разница? Она ничего не дала мне, и всего, что я имею, я добился сам.

– А чего ты добился? – Я лежала на ковре цвета крови, а его ладонь, сделавшаяся вдруг горячей и влажной, сползла с шеи на грудь, и пальцы теребили сейчас завязки платья.

Хотелось скинуть с себя эту руку, закричать, ударить его, вцепиться ногтями в лицо. Но я терпела. Лежала и смотрела поверх его плеча в задумчивые глаза Илота Всемогущего. Верховный бог на гобелене был похож на Рошана, если бы дракон решил отпустить бороду, и я даже смогла улыбнуться…

– Многого! – воскликнул некромант, воодушевленный принятой на свой счет улыбкой. – Никто не верил, что я поднимусь выше второй ступени. Говорили, что мне никогда не получить тиз’зар! Но я получил его. Смотри, ты же хотела.

Я осторожно поднялась и села, как бы невзначай отодвинувшись подальше от убийцы, и он положил на пол между нами нож из черного камня.

– Смотри, но не прикасайся. Иначе он убьет тебя. Он многих уже убил…

– Красивый.

– Да. Это было трудно, но он принял мою кровь. Теперь он мой.

– Принял кровь? – переспросила я рассеянно.

Отполированный клинок завораживал, рука мимо воли тянулась к нему, и, казалось, он сам вот-вот прыгнет в ладонь…

– Да. – Гират поднял нож и осторожно провел линию на своей ладони. – Он пьет кровь своего хозяина. Он пьет и чужую кровь, но только кровью хозяина будет сыт. Вот так.

Камень впитал кровь как губка, но, думаю, тиз’зар не был сыт – ему мало было той скудной на силу жидкости, что текла в жилах его владельца. Он хотел большего.

Я отвернулась в сторону, и Сана Всемилостивая одарила меня ободряющим взглядом.

– Хватит рассказов. – Гират встал на ноги и заткнул нож за пояс. – Мы и так потеряли много времени.

Схватив за руку, он рывком поднял меня с пола:

– Ты со мной?

Нет, тварь, туда, куда ты отправишься, мне пока еще рано.

– Да.

Он улыбнулся счастливой улыбкой, такой знакомой и такой чужой на этом незнакомом лице, что та половинка сердца, что еще билась в моей груди, отозвалась глухой болью.

– Я знал… Ты моя…

Его рубашка, к которой я прижалась щекой, когда он притянул меня к себе, пахла терпкими травами, а касающиеся моего лба губы были сухими и горячими.

– Моя. Никому тебя не отдам…

Аурэли Лучезарная, дарующая любовь, тянула ко мне руку, но ладонь ее была пуста. Это только обман, и нужно стряхнуть с себя наваждение и перестать слышать голос прошлого, нашептывающий мне слова, не сказанные, когда еще было время все исправить. Но на мгновение этот сон становится для меня явью, и этот миг, всего лишь один миг, я счастлива…