Поднимите мне веки - Валерий Елманов

Зато я на обратном пути к крыльцу успел посоветовать Петру Федоровичу отказаться от проводов Марии Григорьевны до самых монастырских стен, чтоб в памяти царицы боярин остался неразрывно связан только с мирской жизнью, а не с гадкими воспоминаниями первого и самого горестного дня перехода к иной, монашеской.

Вроде бы согласился.

Когда дошло до посадки в возки, Басманов тоже не особо усердствовал, успев лишь деликатно выразить свое пожелание скорейшего выздоровления Марии Григорьевне.

Та и впрямь выглядела неважно, так что изображать недомогание ей нужды не было – лицо и без того отечное, мешки под глазами набухли, тяжелые веки норовили закрыть глаза, из которых безостановочно текли слезы.

Успел Басманов и заявить царевне, что есть в нем уверенность – пребывать в монастыре Ксения Борисовна будет недолго, ибо матушка ее, окруженная заботой и лаской, вскоре выздоровеет и перестанет нуждаться в уходе дочери.

Сразу после этого он торопливо попрощался с понурым царевичем, но, не удержавшись, подмигнул ему, кивая на верхний этаж, где оставалась пребывать моя Резвана.

– А уж мне деваться некуда, – развел руками я. – И рад бы следом за тобой, да повеление государя надлежит исполнить до конца, чтоб обошлось без указов.

Так, намек-напоминание сделан, и, судя по кивку Басманова, понял он его правильно.

Выехал боярин самым первым и некоторое время сопровождал нашу процессию, но недолго.

Когда мы остановились перед небольшими воротами в стене, тянущейся от основной кремлевской и до угла царского казнохранилища, он махнул мне на прощанье рукой и ускакал в царские палаты.

Вовремя, поскольку пришло самое удобное время осуществить новый обмен, а то в процессе движения перелезать туда-обратно девушкам будет затруднительно.

Менялись куда дольше, чем в первый раз. Меня в возке не было – ни к чему мешаться, но Федор потом рассказал, что заминка произошла из-за Ксении. Уж очень долго примащивалась царевна в тайнике.

Пришлось шепнуть пару слов ратнику, правящему передним возком со вдовой-царицей, и он кинулся затягивать резко ослабевшую подпругу у одной из лошадей.

Впрочем, все хорошо, что хорошо кончается, – наконец покатили дальше, огибая длинное каменное здание приказов, и прямиком между ним и подворьем князя Мстиславского, после чего направо, минуя Чудов монастырь, сразу за которым перед нами выросла каменная громада пятиглавого Вознесенского собора, удивительно похожего в своих очертаниях на Архангельский, а чуть погодя и ворота обители.

Прибыли.

Глядя на выходящую из возка Любаву, бережно поддерживаемую под руку Федором, а затем на насупленную Марию Григорьевну, ненавидяще взирающую на наглую монашку, я в душе еще раз порадовался тому, что настоял на их поездке в разных возках.

Цепкий глаз царицы в момент зафиксировал и пальцы рук сестры Виринеи, унизанные золотыми перстнями, и дорогое монисто на шее.

Пришлось срочно поспешить к неукротимой дочке Малюты и встать так, чтоб закрыть ей дальнейший обзор. Во избежание, так сказать.

– Не шибко ли много на ентой девке напалков да жиковин? – прошипела она, высказывая свои претензии. – Да и монисто тож с яхонтами да лалами. К чему ей ажно три иконы да пяток златых крестов на пронизках?[42]Одного бы за глаза.

– Она ж царевна Ксения Борисовна, – напомнил я шепотом. – Нарочно такое. Пусть лучше монахини любуются на ее перстни и кресты с иконами, чем смотрят на ее лицо.

И подумал, как взвыла бы Мария Григорьевна, если бы знала, что все эти украшения мы с Федором уже подарили Любаве.

Кроме монисто, разумеется. Его нельзя – родовое, и царевна передала его сестре Виринее уже в возке, при обмене местами.

Кстати, цена самим перстням была не столь уж и велика – в среднем по десятку рублей за каждый. Камни – да, достаточно солидные по размеру, а вот почти все, кроме двух, оправы были болванками, сработанными Запоном, поэтому ничего особенного собой не представляли.

Кроме своего веса, разумеется.

Впрочем, мой совместный путь с царицей был, по счастью, коротким.

Посторонним мужикам, не являющимся ближайшими родственниками сестер во Христе, внутри монастыря делать нечего, если только они не... спонсоры.

Так что я сразу перехватил по пути настоятельницу обители мать Анфису, которая самолично вышла встречать новых дорогих постоялиц, и та едва успела поприветствовать царицу, как была увлечена мною в ее личные покои.

Оглянувшись напоследок, я удовлетворенно кивнул – монахини Никитского монастыря шли, строго выполняя мои инструкции. Две деликатно поддерживали царицу под руки, а еще две следовали за ними, плотно сомкнувшись и наглухо закрыв обзор для Марии Григорьевны.

Даже если бы та пожелала оглянуться, чтобы посмотреть на своего сына, следующего с Любавой в хвосте процессии, она ничего не смогла бы увидеть, и это очень хорошо, иначе...

Дело в том, что «царевна Ксения» уж слишком старательно прижималась к своему братцу, да и обнимала она его не очень-то по-родственному. Словом, если бы Мария Григорьевна увидела торчащую из-под мышки сына прелестную головку сестры Виринеи, которую Федор еще и нежно гладил по щеке, то...

Деликатно говоря, ей стало бы неприятно.

Возможно, настолько неприятно, что она, не утерпев, высказала бы свое неудовольствие вслух, причем не дожидаясь момента, когда они зайдут в келью.

И я не думаю, что при этом царица соблюдала бы правила приличия и хорошего тона, следовательно, идущие навстречу прислужницы и любопытные монахини, стоящие чуть поодаль, услышали бы такое, чему доселе в стенах этой обители им внимать не доводилось.

Кстати, пару раз Мария Григорьевна оборачивалась, но тщетно – две рослые женщины, следующие между мамой и «дочкой», добросовестно перекрывали ей весь обзор.

Вклад я сделал достаточно дорогой – скупиться не следовало, но в то же время и не излиха, чтоб мать Анфиса впоследствии не сильно докучала своими благодарностями и не лезла в кельи к Годуновым.

Более того, попутно я еще и намекнул ей, что чрезмерное внимание, которое она проявит к царственной монахине, может пагубно отразиться на милостях со стороны государя, ибо тот весьма ревниво отнесется к этому, тем более когда тут же, в Вознесенском, расположилась его родная мать, инокиня Марфа.

Совет не лезть она восприняла с благодарностью, и я понял, что относительное спокойствие Марии Григорьевне и «царевне» будет обеспечено.

Едва было покончено с делами, как я сразу устремился к возку, дабы ободрить царевну, оставшуюся в одиночестве.