Магия ворона - Маргарет Роджерсон

– Да. Твое Ремесло как-то воздействует на нас. Изобель, я такого раньше никогда не видел.

– Если я продолжу эту демонстрацию, думаешь, мы окажемся в опасности?

– Как я сказал, это… нечто новое. Мой народ жаждет твоих работ, особенно из-за их необычности. Честно, я не могу сказать, что риска нет, но я думаю, что подозрительным будет как раз остановиться сейчас, когда все ждут продолжения. Если бы, может быть, мы могли остаться еще на один день и покинуть двор после завтрашнего бала-маскарада…

Молчание затянулось; мы не смотрели друг на друга. Наш союз уже давно перешел границы взаимного желания выжить: нам хотелось оттянуть время, чтобы провести его вместе, и причины были абсолютно иррациональны. Притворяться было бессмысленно, но мы не сказали этого вслух.

– Но я уже почти исцелился, – продолжил он решительно, заставляя себя договорить. – Если ты захочешь уйти сегодня, даже прямо сейчас, мы можем это сделать.

Я зажмурилась, проклиная собственную глупость.

– После завтрашнего бала.

От моего внимания не ускользнул его порывистый вздох облегчения. Подняв голову, я попыталась криво улыбнуться, но потом заметила кое-что еще.

– Твоя брошь пропала? Ее ведь нет в твоем кармане? Она, должно быть, оторвалась, когда ты уронил меня.

Он в ужасе похлопал себя по груди, а потом бросился на землю и начал обыскивать цветочные заросли. Это не были спокойные, неспешные поиски человека, обронившего карманные часы или носовой платок. Грач шарил по земле отчаянно, широко раскрыв глаза, как будто потерял бесценное и незаменимое сокровище. Наконец, отыскав брошь, он крепко стиснул ее в кулаке; потом большим пальцем нащупал секретную защелку. В следующий момент он замер, вспомнив, что я все еще здесь, и принялся засовывать брошь в карман.

Мое сердце заныло. Мне было больно смотреть, во что он превратился в считаные секунды из-за такой мелочи. Эта брошь значила для него больше, чем для людей – все их пожитки, вместе взятые.

– Кем она была? – спросила я.

Он замер, все еще стоя на коленях.

– Я просто… Извини. Ты не должен отвечать. Мне стало интересно, смогли ли… как вы смогли обойти Благой Закон.

Я ждала, что Грач на меня разозлится. Вместо этого он посмотрел на меня так, будто я только что вырвала его сердце из груди. Глаза потускнели от стыда и отчаяния. Брошь скрылась в кармане. Он поднялся.

– Я любил ее, но мы не нарушили Благой Закон, – сказал он.

– Как это возможно?

Я тотчас пожалела, что спросила. Видеть его несчастье было ужасно.

– Она не любила меня.

В воздухе повисла тишина. Было слышно, как над нашими головами начала грызть желудь белка.

– Я, – продолжил Грач сбивчиво, – нравился ей, но она знала, что не сможет почувствовать ничего больше. Мы решили, что для нас обоих будет лучше никогда не видеться. Она подарила мне эту брошь на прощание. Я перестал приезжать в Каприз, и с тех пор прошло больше времени, чем я думал. – Он уставился на землю. – Вернувшись, я обнаружил, что в деревне живут ее праправнуки, а сама она давным-давно умерла от старости. До твоего портрета я больше не возвращался. – Принц сделал глубокий вдох. – Я знаю, это… неправильно – то, что эта брошь так дорога мне. Я не могу это объяснить. Это…

– Это не неправильно. – Мой голос звучал так мягко, что я едва слышала его сама. – Грач, нет. Это человечно.

Он опустил голову.

– Что со мной стало?

Я больше не могла терпеть. Подошла к нему и, притянув к себе, крепко обняла. Он был так высок, что мне на мгновение показалось, будто это вообще ничего не значит: я обхватила его талию руками, как ребенок. Но после минутного напряжения он прижался ко мне в ответ, неловко шагнув вперед, как будто от отчаяния не мог стоять сам.

– Ты не слабый, – сказала я, зная, что за все долгие столетия его жизни никто ни разу не говорил ему этого. – Способность чувствовать – сила, а не слабость.

– Не для нас, – ответил он. – Только не для нас.

Мне нечего было ответить на эти слова. Все мои попытки утешить его были напрасны. Я ничего не могла сказать, чтобы его успокоить. Потому что здесь, в лесу, человечность в конечном итоге обречена была погубить его. Может быть, не сейчас – может быть, и не через сотню лет, – но в конце концов, что бы ни случилось, его ждала казнь от руки собственного народа. Я собралась с духом, сдерживая слезы, защипавшие глаза, и тяжелый болезненный комок в горле. Было так ужасно, невообразимо нечестно оставить его умирать одного. Несправедливость моего намерения выла, рвала и метала внутри меня, как жестокий шторм.

Грач отпрянул. Я, должно быть, потеряла счет времени, потому что без его объятий тут же почувствовала холод.

– С моей стороны было очень самонадеянно предположить, что я смогу защитить тебя от чего угодно. – Голос его звучал глухо. – Я едва успел спасти тебя.

– Ты не виноват.

Он покачал головой.

– Если что-то подобное случится завтра, неважно будет, кто виноват. Ты можешь погибнуть.

И вот я оказалась перед выбором: уйти или остаться на еще одну ночь, несмотря на опасность. Еще одни сутки ничего не значили… и все же значили очень много. За один завтрашний день я могла испытать больше, чем за все оставшиеся годы своей жизни, вместе взятые. Чем я готова была рискнуть ради этого? Прошлая я, та, что прятала наброски портрета Грача в глубине шкафа, никогда не задалась бы этим вопросом. Но в этом и заключалась ее проблема. Прошлая я приняла как данность устройство мира: вести себя правильно значит оставаться несчастливой. Она требовала слишком мало от жизни и от самой себя.

– Ты можешь наложить на меня какие-нибудь защитные чары? – спросила я. – Пока мы не расстанемся.

Его лицо дрогнуло. Он заговорил медленно:

– Есть только один способ защитить человека от нашей магии. Ни один фейри не сможет заколдовать тебя или каким-то другим образом повлиять, пока он действует. Но это не просто чары. Чтобы заклинание сработало, ты должна будешь сказать мне свое настоящее имя.

Чик, чик, чик – хрустела белка – резкий, скрежещущий звук.

– Ты имеешь в виду приворот.

– Да. Я пойму, если ты не согласишься. Но если ты прикажешь, я буду использовать его, только чтобы защищать тебя. Я бы никогда не стал манипулировать твоими мыслями.

– Если ты сделаешь это, я об этом не узнаю.

Он склонил голову.

– Тебе придется довериться мне. Я даю слово.

Если бы на его месте сейчас был любой другой фейри, я бы лихорадочно прочесывала его слова в поисках ловушки – лжи, искусно вплетенной в правду с целью ранить меня потом. Но, боже, я даже не думала об этом… верила ему. Я закрыла глаза, вдохнула и выдохнула в темноте, подвергая суду собственные мысли. Хранить секрет своего настоящего имени было принципом, отказываться от которого у меня в планах никогда не было. Доверять фейри – сумасшествие.