Ястреб халифа - Ксения Медведевич

Умейяды дрались отчаянно – но в тесноте и давке среди подушек они спотыкались и падали, не имея возможности обнажить мечи. Женщины хлестали рукавами, как змеями, обвивали ими руки – и дергали на себя, прямо на лезвия тикки.

И тут еще целая стая этих дочерей иблиса бросилась прямо в толпу на площади: меткими, секущими ударами они вспарывали артерии на горле, и люди с воплями кидались в разные стороны от дрыгающихся, разбрызгивающих горячий красных дождь тел. В уводящих с базарной площади проулках, в арках и дверях домов верещали женщины и дети – их давили, сбивали с ног и топтали. Люди рвались прочь из страшной ловушки между высокими стенами – и забивали телами все возможные пути отхода.

Очнувшиеся от обморочного оцепенения стражники кинулись кто куда: кто на помощь знатным Умейя на роковом помосте – там, впрочем, уже почти никого не осталось в живых, – а кто на помощь обезумевшим людям на площади. Воины копьями и дротиками пытались достать перелетающих и кувыркающихся над головами тварей в роскошных платьях.

Заревела труба, распахнулись ворота дворца – и в толпу на площади врезалась еще сотня гвардейцев Умейядов. Их тут же начали облеплять и сбивать с ног виснущие на рукавах, истошно верещащие люди.

– В масджи-ид! Нужно укрыться в масджи-ид!!! – с балкона дома кади надрывался какой-то человек. – Все в мас-джи-ид! Нечисть туда не пройде-ет!

Через мгновение на балконе полыхнул розово-желтый шелк. Человек зашатался, зажимая ладонями плюющийся кровью длинный разрез у себя под подбородком.

– Не пройдет, – прошептали его холодеющие губы.

Последним, что он увидел, было улыбающееся лицо женщины ангельской красоты. Его тело перегнулось через перила балкона и сорвалось вниз, на скользкие от крови булыжники Большой базарной площади Куртубы.

Перед Голубиными воротами масджид кружился дервиш. Для стоявших под резной подковой входа его одежды и рукава раскрывались ярким белоснежным цветком. За танцем наблюдало всего пять человек, из них трое – женщины. Все взрослое население города толпилось на базарной площади, где сегодня казнили вероотступника.

В самой мечети, кроме нищих, трех десятков благочестивых верующих с семьями и учеников местного медресе, усевшихся под арками боковых залов, не было никого. На пятничную проповедь, явиться к которой просил Зу-н-Нун, не пришел почти никто – даже сам верховный муфтий, которому следовало ее произнести.

Третий призыв муаззина, давно отзвучавший в голубом небе утра над Куртубой, никого не призвал к молитве в масджид.

Когда с западного конца квартала, от Факельной стены и базара, донеслись странные крики, дервиш прекратил кружиться и на мгновение замер. Потом Зу-н-Нун поднялся по ступеням, вошел в масджид и звучно крикнул:

– Верующие Куртубы! Вы можете расходиться по домам – пятничная проповедь произнесена, и сказавший ее благословил ваши головы!

Люди, испуганно и недоверчиво переглядываясь, стали подниматься с плит пола и сворачивать молитвенные коврики. Из дверей Прощения – они вели в женский зал – опасливо выглянули две хорошенькие головки в белых платках.

Старый Вахид, кузнец и староста своего квартала, наконец решился подойти к уважаемому шейху суфиев и поклонился:

– О учитель! Смиреннейше прошу тебя разъяснить твои слова! Как понимать, что пятничная проповедь уже произнесена? На минбар никто не всходил, и оттуда не донеслось ни единого слова!

– Ты говоришь истинную правду, о Вахид, – ответил дервиш. – Вы ничего не слышали, однако проповедь была сказана. Сегодня ее произнес ангел тишины.

Люди ахнули и осели на пол в земных поклонах.

– Расходитесь по домам, правоверные, – жестким страшным голосом сказал Зу-н-Нун. – Ибо ангел тишины, благословив праведных, отлетел. На смену ему летит другой ангел – и в руке у него окровавленный меч возмездия.

Через несколько мгновений масджид, лестница и площадь перед воротами опустели.

Крики, несущиеся от Факельной стены и дворца, становились все громче. Вскоре на площадь перед Голубиными воротами вбежали первые перепуганные беглецы с базара. На мгновение замерев перед величественной аркой входа, они осмотрели безлюдную площадь – и побежали прямиком внутрь масджид.

– …Они ведь не могут, не могут сюда пройти, правда, папа?..

Мальчишка стучал зубами, прижимаясь к отцовскому боку. Его звали Дуад, и ему было всего лишь семь лет.

Когда нечисть ворвалась во дворец, он сидел рядом с отцом, а не на женской половине. Двое гвардейцев вбежали в Оружейный дворик и закричали, что на тех, кто стоял на площади, напали демоны. За их спинами тут же раздались истошные, исходящие смертным ужасом вопли, завершившиеся нечеловеческим визгом и хрипами, – и Дуад понял, что демоны уже во дворце. Отец подхватил его за руку, и они помчались в харим, за мамой и сестрами, а потом рабы вывели их через потайную садовую калитку и переулками довели до масджид. Однако перед тем, как выбежать из Оружейного двора, Дуад оглянулся. Он увидел, как распахнулись занавеси во внутренние комнаты, и на солнце бесшумно, невесомо выпорхнуло существо невероятной красоты. Длинные темные волосы развевались над плечами, полы черной прозрачной накидки колыхались, как крылья бабочки. В руке существо держало длинный, прямой, блестящий красными каплями меч. Тут Дуад отвернулся и больше не оглядывался – потому что знал, что услышит за своей спиной: вопли смертного ужаса и хрипы умирающих в муках людей.

Отец ободряюще похлопал Дуада по спине – мол, не бойся, все будет хорошо. Они сидели не на своих обычных местах рядом с михрабом – тем, кто вбегал в масджид, спасаясь от мечей летучих тварей, было не до приличий и почетных званий. Сейчас отец Дуада сидел за колонной бокового зала, пристроенного во времена халифа Мухаммада, – здесь обычно проходили занятия богословской школы. Рядом утирали потные лбы трое невольников, младший брат отца, двое его сыновей и их рабы. Мама, сестрички, а также жены и рабыни дяди дрожали от страха в женском зале масджид.

Дуад поднял голову и уставился на золоченые резные балки потолка, которые ему всегда так нравилось разглядывать. Сейчас к ним поднимались стоны, поскуливания и молитвы сотен людей – масджид была полна народу.

Под знаменитыми своей ангельской резьбой двойными арками михраба совещались законники – их шепот и возгласы разносились далеко по залам.

Дуад посмотрел в сторону высокого минбара. За ним круглилась арка, резьбу которой составляли изречения Али. Окованная бронзой деревянная дверь под ней была наглухо захлопнута. Из высокого квадратного окна над аркой, из-за розеток и переплетения линий каменной решетки доносились шепот, попискивания и плач – за закрытой дверью сидели женщины. Как там мама с сестренками?

Вдруг от всех трех ворот масджид донесся грохот. Люди ахнули и развернулись в сторону трех темных прямоугольников запертых изнутри дверей.

Грохот повторился. Засовы оделись синим колдовским пламенем и лопнули, разлетевшись на мелкие части. Сидевшие у дверей люди заверещали от страха и боли – кого-то посекло осколками.