Ястреб халифа - Ксения Медведевич

– Не надо беспокоиться, сейид, – поклонился дервиш. – Благородный Кассим аль-Джунайд обзавелся множеством врагов – но и множеством друзей. У него много преданных муридов[33], знающих, как пользоваться талисманами и зеркалом воды. Госпожа горит мстительной яростью, огонь ее гнева виден издалека.

– Покажи, – спокойно сказала женщина.

И протянула тонкую белую руку. Дервиш покопался за пазухой и вложил в светящуюся лодочку ее ладони одинокую некрупную жемчужину.

– Прости своего супруга, о госпожа, – вздохнул дервиш и поклонился – в который раз. – Но шейх предчувствовал неладное и, прежде чем отправиться на встречу с Бени Умейя, распустил твое ожерелье. Мне досталась эта жемчужина.

Ладошка женщины задрожала. Тамийа-химэ благословляла ночной мрак – потому что по ее щекам неудержимо покатились слезы. А дервиш взял ладонь женщины в свою – грубую и мозолистую – и сомкнул пальцы над жемчужиной.

– В Куртубу ведут восемь ворот, и над каждыми – печать Али. Господин и госпожа, конечно, найдут способ проскользнуть под защитной надписью, но площадь Правосудия находится в верхнем городе, перед дворцом, за восьмыми воротами. Нам хорошо бы на ней появиться к третьему призыву на молитву. Завтра пятница, но эти грешники отказались соблюсти праздничный день и выказать милосердие.

– Почему ты нам помогаешь? – резко спросил Тарик.

– Аль-Джунайд – мой шейх. Я обязан ему послушанием.

– Почему ты нам помогаешь? – В голосе нерегиля зазвучала угроза.

– Шейх многому научил меня – и научит еще большему, если не погибнет от руки палача.

– Почему ты нам помогаешь? – Тарик положил руку на рукоять меча.

Дервиш покачал головой:

– Я же сказал. Они – грешники.

Женщина тихо выдохнула и чуть наклонилась вперед.

– Они – грешники, – мрачно повторил дервиш. – Грешники и потомки грешников. И убийц. Пока пролитая ими кровь вопиет к небесам, ар-Русафа будет заливаться кровью.

– Так ты все знаешь, – прошелестела женщина.

– Да. Поэтому я проведу вас в город и покажу людей, которые откроют двери хранилища рукописей Бени Умейя. Прошло триста лет, но мы найдем запись о том, где они похоронили твою сестру, о Тамийа-химэ.

Утро следующего дня

Уже за два квартала перед дервишем бежала босоногая оборванная толпа. Мальчишки размахивали руками и расталкивали прохожих:

– О верующие Куртубы! К нам идет Зу-н-Нун! К нам идет шейх Зу-н-Нун!

В толпе тут же начинали радостно вскрикивать и бросать под бегущие грязные ноги медяки, а то и дирхемы – мальчишек следовало наградить за хорошую новость и почтить Всевышнего раздачей милостыни. Кто знает, возможно, когда святой совершит радение и разорвет свою одежду, и тебе перепадет заветный кусочек. Рассказывали, что тряпица от рубища Саубана Зу-н-Нуна, дервиша, философа, алхимика и суфия, исцеляет от всех болезней и приносит богатство. Люди кричали:

– Куда, куда он идет? Куда направляются благословенные стопы учителя?

– На площадь перед Пятничной масджи-и-ид!!

И стайка драных птенцов подворотен неслась вперед, к воротам медины – радовать сердце верующих и извещать о пришедшей в город удаче.

А Зу-н-Нун шел не торопясь, отвечая на сыпавшиеся отовсюду приветствия и благословения. Поднимая вверх руки и размахивая широкими белыми рукавами, он возглашал:

– О правоверные! Всякий, кто чтит пятницу и желает послушать пятничную проповедь, пусть идет за мной, идет след в след и никуда не сворачивает! О верующие ар-Русафа! Сотворите молитву, не обрекайте себя на утрату этой сияющей свечи! Следуйте, о следуйте за мной все, кто слушает мой голос! Следуйте за мной все, кто идет к масджид, кто хочет услышать пятничную проповедь!

И, так крича, дервиш прошел под узкую арку ворот медины. Вступив в темный сырой коридор, ведущий сквозь толщу Журавлиной башни, он прошел его насквозь и вышел на залитую утренним солнцем улицу – вверх, вверх, к Верхнему городу лежал его путь.

Люди, заслышав призывы святого человека, ахали и качали головами: легко сказать, не сворачивать и идти прямо к масджид. Да, вот-вот должен прозвучать третий крик муаззина – и верующие, совершив положенные молитвы, должны услышать проповедь праздничного дня. Но сегодняшняя пятница была особенной: проповедь – неслыханное дело – велено было отложить. Совершив молитву у себя дома, верховный муфтий Куртубы пожелал отправиться не в масджид, чтобы сказать верующим укрепляющие слова, – а на Большую базарную площадь перед дворцом.

Там еще со вчерашнего дня сооружены были два высоких деревянных помоста. Один – для Абд-аль-Вахида ибн Умейя и его ближайших родственников, а также кади Куртубы, верховного муфтия и самых уважаемых законников ар-Русафа. Этот помост покрыли коврами и разложили на нем шелковые подушки – и на ночь поставили вокруг него стражу, дабы подлое ворье не растащило все это великолепие. Второй помост предназначался для еретика, отступника, бунтовщика, мятежника и колдуна аль-Джунайда – и его не стали покрывать коврами. Сегодня утром истекали три дня, данные, согласно законам Али, преступнику на размышление и раскаяние. Однако глашатаи уже прокричали на каждой площади, что Джунайд не отрекся от своих заблуждений и предпочел смерть возвращению к истинной вере. Шептались, что Джунайд – мученик, и его погубили не провинности, а зависть и злоба клеветников. Однако всякий, что-либо смысливший в этой жизни, уже купил место у окна одного из домов, выходящих на Большую базарную площадь. Ну или уже толкался вокруг помостов. Ну или готовился бежать туда со всех ног. На улицах кричали, что палач уже вышел и показывает удары мечом, какими положено сносить головы преступникам, а его помощники устанавливают деревянные колоды, между которыми растянут для четвертования тело Джунайда.

Зу-н-Нун, пританцовывая, поднимался по извилистым улицам – вверх, вверх, к узеньким воротам в сторожевой башне Факельной стены.

– За мной, все идите за мной! Пусть идет за мной тот, кто меня слушает! Кто желает услышать и увидеть пятничную проповедь, пусть идет за мной!

Дети кидали ему в подол рубища халву и финики, а Зу-н-Нун кружился, вставая на цыпочки босых пыльных ног, и во всю глотку декламировал:

Я – суфий, а твое лицо – единственное среди всех красавиц,

Все знают, стар и млад, женщины и мужчины,

Что твои алые губы по сладости – халва,

А халву нужно дарить суфиям.

Между тем в толпе, поднимавшейся в верхний город вслед за дервишем, шли два десятка феллахов в пыльной, заплатанной одежде сельских жителей. Впрочем, феллахов в толпе и без них было предостаточно – по долине давно разнеслись слухи о предстоящей казни колдуна и вероотступника. Но эти шли, касаясь друг друга, держась за руки и за полы плащей из грубой верблюжьей шерсти. Их женщины семенили охающей и ахающей стайкой грязных замоташек – так просвещенные горожанки называли своих сельских сестер по вере. В самом деле, платок уже давно следовало повязывать под подбородком – иначе какой смысл помадить губы? Деревенские увальни явно ошалели в огромном городе и боялись потеряться в ущельях улиц между двух-, а то и трехэтажными домами.