Крылья черепахи - Александр Громов

– Сами разберемся, – подал голос Виталий.

Ему уже не терпелось приняться за работу. Давно бы так.

– Разбирайся, – разрешил я.

– Э! – прозрел вдруг Матвеич, уже, как видно, ощущавший себя законным постояльцем «Островка». – А чьи, едреныть, простыни? Мои?

Леня забулькал и захрюкал.

– Матвеич, – с чувством сказал я. – Дорогой мой. Зачем нам теперь простыни? Ты за одеяла держись, а белье – тьфу! Камин камином, а спать нам все равно придется одетыми, это я тебе точно говорю...

Извлекать затычку из дымохода (ею оказалась свернутая в шар древняя, насквозь мокрая, разбухшая телогрейка без одного рукава) пришлось сложным и канительным методом – сверху вниз. Теоретически для перекрытия дымохода хватило бы и обыкновенной задвижки, но где она теперь, эта задвижка, кому она понадобилась, кто ее вынул и унес и чей гениальный ум, спасая обитателей «Островка» от холодных сквозняков, додумался забить трубу первым попавшимся на глаза подручным предметом – оставалось гадать. Среди огрызков моста, из милости оставленных нам ледоходом, уцелел кусок перил, из которого вышла преотличная трехметровая жердь. На три-то метра плюс длина руки я и пропихнул чертову пробку, отринув помощь отважного, но слабосильного Викентия, причем мне приходилось все время следить, чтобы не заскользить вниз по скользкой металлочерепице. Я не был уверен, что сплетенный из фрагментов простыни и пододеяльника страховочный конец, протянутый в слуховое окно на чердаке, выдержит рывок – я все же потяжелее мальчишки.

И я с нежностью любовника обнимал трубу одной рукой, в то время как второй яростно работал жердью. Было в этом, наверное, что-то глубоко непристойное, потому что высовывающаяся из чердачного окна рожица Викентия имела тот самый вид, который приобретают все мальчишеские рожицы, когда какой-нибудь великовозрастный балбес снисходит к пацанам, чтобы осчастливить их скабрезным анекдотом.

А перед тем пришлось еще снимать с трубы узорчатый жестяной козырек, сверху нарядный, а снизу ржавый и буквально приросший к кирпичу. Веселое занятие! К тому моменту, когда я загнал сволочную телогрейку в недоступные глубины (дурак! надо было вбить в жердь гвоздь, подцепить и тянуть на себя!), я вконец измучился, а цветом рук, перемазанных ржавчиной и сажей, походил на гибрид афроамериканца и краснокожего.

– Гирю бы сюда, – помечтал я, тяжело дыша. – Гирю на веревке.

Викентий подумал самую малость.

– А топор подойдет? То есть не топор, а этот, как его... колун. Он тяжелый.

– Так, – сказал я, осмыслив информацию. – Где ты видел колун?

– А в подсобке, – небрежно ответил Викентий. – Там еще много чего есть. Только у этого колуна ручки нету. То есть этого, как его...

– Топорища, – подсказал я.

– Не-а, – убежденно сказал Викентий. – Топорище – у топора. А у колуна должно быть колунище.

– Тащи!

– А ругаться никто не будет, что я опять замки открываю?

– Я им поругаюсь! – заорал я. – Я им так поругась!.. Тащи живо!

Малолетний взломщик не заставил себя ждать – я не успел ни заскучать, ни продрогнуть в холодном тумане. Сверху было видно, как у останков моста уныло топчется Леня, сменивший Колю на сторожевом посту. Из «Островка» вышла Мария Ивановна – тревожно глядела вверх, стерегла внука.

– Вот! – высунулся он, с трудом удерживая в обеих руках ржавый оковалок железа. – Ловите.

– Стой! – загремел я. – Не вздумай так кидать – бабушку зашибешь. К веревке привяжи, сейчас я тебе ее спущу...

О второй веревке я не распорядился – просто-напросто забыл и уже слишком осатанел, чтобы ждать. В дело пошла моя страховка, а меня подпирала труба, к которой я ласково прижимался животом. Поднять груз – уронить в жерло дымохода, поднять – уронить, и так без конца. Наверное, со стороны я походил на копер для забивки свай, только очень маломощный. Груз был несерьезным, и зря говорят, что вода камень точит. Ничего она не точила. На сто семидесятой напрасной попытке я сдался, слегка осатанел и вернул колун без колунища Викентию.

– Потяжелее ничего нет?

Мальчишка долго думал – явно выдерживал борьбу с самим собой.

– Есть одна большая железяка, – неохотно признался он в конце концов. – Только она в сугробе и примерзла, наверное...

– В трубу пройдет?

– А я знаю?

– Одна нога здесь, другая там. Возьми кого-нибудь в помощь, скажешь, я просил.

– Ага. – И рожица Викентия исчезла из слухового окна. Очень скоро я услыхал снизу его голос: «Вот тут она, копай», – и недовольное бурчание Коли. Интересно, какие виды имел Викентий на тяжелую железяку, прячущуюся в сугробе, как ее нашел, почему молчал? Нипочем не скажет. Иные мальчишки всякой вещи найдут применение, как правило, своеобразное. Помню, в моем отделении один лежачий малый смастерил из утки, старой резиновой перчатки и куска проволоки смычковый музыкальный инструмент, да такой, что вся больница две ночи стояла на ушах: какой негодяй мучает добрейшего больничного кота по кличке Воротник?

Музыкальная тематика сейчас же продолжилась, но только в смысле рояля в кустах, потому что «большой железякой» оказалось не что иное, как гидравлический автомобильный домкрат с пятитонным усилием, правда, поломанный и с давно вытекшим маслом. Сначала я обалдел, потом возблагодарил российскую широкую натуру. Честь разгильдяйству и хвала. Разве какой-нибудь тевтон может помыслить о том, чтобы бросить вышедший из строя механизм ржаветь рядом с лучшим корпусом санатория? Да и рядом с худшим корпусом тоже не бросит – аккуратно поднимет и потащит в утиль. А потому стучать этому немцу зубами, как цуцику, подле камина с забитым дымоходом.

Выбирая веревку, я с грохотом и лязгом подтянул механизм к себе по скользкой металлочерепице. Да, это был груз что надо! И как раз идеально пролезал в дымоход. Ну, па-аберегись!..

Уже на пятой попытке мой стремительный домкрат провалился много глубже, чем обычно, и в трубе возмущенно прогудело:

– Урод! Убьешь, блин!..

Виталий. Узнаю изящный слог.

– Эй, на нижней палубе! – проорал я. – Груз отвяжи.

– Сейчас. А телогрейку куда?

– Выброси. Или, если хочешь, носи. И домкрат тоже, на цепочке.

Юмора Виталий не оценил.

– Ф-фу, дрянь! – долетело из трубы. – А сажи-то, сажи...

– Это особая сажа, – злорадно сказал я в трубу, – обкомовская, раритетная. Радуйся – приобщился.

В ответ из трубы прилетело только одно слово, какое – умолчу. Вслух я еще мог бы его произнести, если не при дамах, а бумага все-таки не забор, хоть и говорят, что она все стерпит.

Жаль, что Викентий тоже слышал.

* * *

– Ну? – рявкнул я, распахивая дверь подсобки. После обратного акробатического маршрута «труба – чердачное окно», когда подошвы вдруг неудержимо заскользили, натянувшаяся самодельная веревка скрипела и трещала, а неумело завязанный Викентием страховочный узел едва не развязался, разговаривать спокойно я не мог и не хотел. – Что тут еще есть ценного?