Шенондоа, дочь звезд. - taramans

выжидал, подгадывая благоприятный момент для разговора с дедом. Не так-то это и просто: попасть старому Карлу под хорошее настроение. Но все-таки дождался. Дед сидел у себя в комнате, читал привезенные свежие газеты. Ну, как свежие? Всего-то недели две, как отпечатанные в Ричмонде и к ним, Майерам, попавшие уже через вторые или даже третьи руки.

— Дед… Я с тобой поговорить хотел… — начал Гюнтер.

«Почему важный разговор всегда у меня начинается с того, что я не знаю, с чего начать? Потом вроде бы и доводы, и аргументы находятся, а вот начало — всегда тяжко идет!».

Карл с явно видимым неудовольствием отложил газету.

— Дед… Скажи мне… Ты во сколько лет сбежал из дома, чтобы поступить в гусарский полк?

Карл немного удивился, хмуро уставился в стену, но потом ответил:

— В пятнадцать лет. Но зачем это тебе знать?

Кид почесал лоб.

— А почему ты это сделал? Может, в доме нечего было есть? Или тебя наказывали без причины?

Дед хмыкнул:

— Жили мы и впрямь небогато, но что поесть у нас всегда было. И отец был строг, но справедлив. И что дальше?

— Так почему ты убежал?

Карл задумался, нехотя ответил:

— Потому что мне до черта надоели бочки. Разные: большие и маленькие. Готовые и в заготовках. Я их видеть не мог, они мне снились по ночам. Запах свежего дерева меня просто бесил!

— Ага… Понятно. И ты не жалеешь об этом? — Кид задумчиво выстраивал дальнейший диалог.

Дед развеселился:

— Жалею ли я? Да никогда! Порой бывало тяжко, иногда бывало страшно. Я и голодал, и мерз, меня заливало дождем. Порой я спал в луже. Я убивал врагов, хоронил друзей. Сам загибался по госпитальным палаткам. Но никогда я не жалел о том, что ушел из дома. Я повидал столько стран, сколько не видел никто в нашем сраном, зачуханном городишке. Перед нами ложились города, а девки сами задирали юбки.

«Да он поэт! Философ!».

— Вот! — поймал суть Гюнтер и с удовольствием поднял верх палец, — Вот оно! Дед. Приближается война…

Карл удивленно поднял брови, недоверчиво хмыкнул.

— Да, да, война. Ты же читаешь газеты…

— Мальчик! Если ты про этих сраных янки, то все это — ерунда! Они уже давно облизываются на наши фермы, наши земли, наши деньги. А мы уже десятилетиями показываем им дулю и посылаем их к черту. Они торгаши, а не воины, Гюнтер. Торгаш может тебя обмануть, если ты будешь излишне доверчивым. Он облапошит тебя, всучив гнилой товар. Он залезет к тебе в карман… Это непременно, если ты будешь ловить ртом мух. Но торгаши не воины. Духа у них нет!

— Дед. Ты воевал с Наполеоном, так ведь? — «заплыв издалека» продолжался.

— Да, Гюнни. И мы надрали ему задницу, хоть он и был силен…

— Наполеон говорил, что для хорошей войны ему нужны три вещи…

Карл заинтересованно замолчал.

— Бонапарт говорил, что для войны нужны три вещи: деньги, деньги и еще раз — деньги. И согласись, у северян деньги есть. Они строят фабрики, они строят заводы… Они льют сталь и пушки, они ткут наш хлопок, они изготавливают оружие. У них пороховые заводы, у них флот, как торговый, так и военный. Они торгаши, но скажи мне — когда торгаши почувствуют за собой силу, будут ли они медлить? А солдаты… Солдат им привозят каждый день из Европы. Каждый день корабли высаживают в Нью-Йорке и Бостоне сотни и тысячи новых людей. Если этим людям заплатить по сто долларов и пообещать еще больше, дать им ружье и показать, куда идти… Сказать, что вон там живут враги, что врагов можно и нужно убить, а их женщин — изнасиловать. Что имущество врагов можно будет безвозбранно грабить, что их остановит?

Дед явно разозлился и отчеканил:

— Эти оборванцы, которых привозят на кораблях из Европы — они не солдаты. Они отребье!

— Ты тоже когда-то приехал из Европы. Но ты же был солдатом, не так ли? А сколько еще солдат приезжает в толпах этих оборванцев? Пусть их немного, но… А сколько солдат ты видишь здесь, у нас? Готовых солдат. Да, почти все наши земляки умеют стрелять, но уметь стрелять и уметь воевать — это же разное, да? На Севере живет двадцать два миллиона человек, у нас — только девять. Из этих девяти, почти четыре миллиона — это рабы. То есть, у нас мужчин, готовых встать на защиту дома, лишь два миллиона. Даже меньше. А у янки — восемь миллионов мужчин призывного возраста. Четверо на одного! И еще раз, напоминаю — каждый день их число увеличивается. На тысячу, на две тысячи — я не знаю. Но быстро! А наши власти сидят на жопе ровно и ничего не делают. Ругаются с янки со страниц газет, спорят с ними в Конгрессе. Ни к чему хорошему это не приведет.

Карл недовольно пробурчал:

— К чему ты все это?

— К тому, что будет война. И я хочу быть готовым к ней. Дед! Я хочу стать солдатом.

Дед всполошился:

— Ты решил пойти в армию? В эту банду тунеядцев, разгильдяев и неумех?

Кид помотал головой:

— Нет. В армию янки я не хочу. Просто я хочу готовиться к этой войне. И для начала я хочу поступить в милицию. Постепенно привыкать к службе…

Карл отмахнулся:

— Да какая это службы? Курам на смех…

— Пусть так. Но лучше уж так, чем вообще никак. К тому же я смогу заменить дядьку Рудольфа, когда подойдет его очередь ехать в патруль. Согласись, что для семьи это будет к лучшему.

— Тебе четырнадцать лет, Гюнтер…

— Весной будет пятнадцать. Ты в пятнадцать лет записался в гусары.

Дед явно искал аргументы, но, судя по всему, не находил.

— Вот же… Подрос мальчонка… Как-то быстро ты повзрослел, Гюнтер. И придумал же — заменить Руди! Если Иоганн, и уж тем более, старая Гретта узнают, они вцепятся в это руками и ногами. Но тебе четырнадцать, мальчик мой!

«Ага… Других аргументов нет. Это хорошо!».

— Я же и говорю: не сейчас, а ближе к весне, когда мне исполниться пятнадцать. Я уже сейчас повыше тебя и даже дяди Рудольфа. Пусть силой еще не сравнялся, но если упорно заниматься в течение зимы, то я прилично еще подрасту. На коне я получше многих, ты сам меня учил. С оружием — тоже неплохо. Так почему — нет? Мы говорили с Паулем, он тоже хочет записаться. А его отец поможет нам в магистрате, чтобы записали, не глядя на возраст.

— Еще и Киршбаум-младший?! —