Шенондоа, дочь звезд. - taramans

— А я слышал, что бывали плантаторы, которые жили со своими рабынями и детей общих имели. И признавали их за своих детей. Вольную им давали, учили их, к работе пристраивали.

Киршбаум хмыкнул:

— Ну, если вольную… Да и вообще — каких только чудаков на свете нет! Я вот слышал, как один старый плантатор умом тронулся да завещал все свое имущество своей собаке.

Парень расхохотался:

— Ну и пришлось же потом его наследникам по судам побегать, пока не доказали, что он сумасшедший.

— А у вас есть среди рабов явные мулаты? — продолжал настаивать Кид.

— Да чего ты прицепился к нашим рабам? — рассердился Пауль, но ответил, — Ну да, есть у нас те, кто кожей посветлее, и что? Вот, к примеру, мой слуга Майк. Наполовину светлее, чем обычные негры. И что из этого?

— Так может быть, он твой дядя? Или вообще — брат?

— Тьфу, ты… Прилип же! Не может он быть моим дядей, он младше меня на год. А братом… Все! Отстань, надоел. Он раб, понял? Раб и все тут. Нашел мне тут брата…

Гюнтер видел, что тема для Пауля была не очень приятной, но решил все-таки понять:

— А ты его наказываешь?

— Кого? Майка? Да за что мне его наказывать? Он парень сообразительный, все делает правильно. За что же мне его наказывать?

— Ну, мало ли…

— Да уймешься ты уже с этими неграми?! Заладил же… Слушай! А может, ты этот… Аболиционист? Хотя нет… — Киршбаум немного смутился, — Ты не можешь быть аболиционистом, они же твоего отца убили.

Кид демонстративно нахмурился:

— Вот именно! Ты думай, что говоришь! Еще обзывается… Как дам сейчас в глаз, будешь знать, кто аболиционист, а кто нет.

— Ха! — усмехнулся Киршбаум, — В глаз он мне даст. Еще кто кому в глаз даст! Ишь, разошелся, мелкий.

Гюнтер нахмурился:

— Точно, дам в глаз. А сам не справлюсь, вон — Генриха кликну, и мы с ним вдвоем тебе наваляем!

Пауль насупился:

— Вот же вы, Майеры, все-таки какие: чуть что, так норовите вдвоем навалиться. А так разве честно?

— Честно, не честно… Победителя не судят, он всегда прав. Понятно? Вае виктис!

— Чего ты сейчас сказал? — удивился Киршбаум.

— Это на латыни: Горе побежденным!

— Ага, ну ты всегда умником был. Латынь, смотри-ка ты! Вот тоже странно: чего хорошего в этой учебе? Учишь, учишь, зубришь, зубришь… А зачем? Научился читать, писать, ну и хватит! — цыкнул Пауль.

Им пришлось прерваться: в темноте было слышно, как вроде бы забеспокоились кони. Спавшая рядом на попоне собачонка приподняла голову, сонно уставилась в темноту, прислушиваясь. Потом гавкнула пару раз лениво и снова свернулась клубком.

— Лиса, должно быть! — пробормотал Киршбаум.

Гюнтер кивнул и отложил в сторону карабин, подтянутый поближе. Подкинул в огонь несколько сучков потолще, пристроил рядом остывший кофейник. Киршбаум вытащил из-за пазухи фляжку, взболтнул ею:

— Будешь? — протянул ее Киду.

— Ну, давай, если немного! — согласился парень.

Пауль развеселился:

— Может, и трубочку табаком набить?

— А, давай и трубку! — махнул рукой Гюнтер.

— Ну вот, другое дело! — повеселел приятель, — А то — рост ему нужен, от виски отказывается. Тут же дело не в том, чтобы допьяна напиться. Я, кстати, как-то раз нализался… Скажу тебе, дружище, ни хрена хорошего в том нет. Наутро мутило, как будто что тухлое сожрал, голова болела — жуть просто! Нет, ну его… А вот так, по глотку возле костра — замечательно! И тепло в брюхе, и приятно становится в общем. А ведь я, Кидди, понял, к чему ты все эти разговоры про негров завел…

Киршбаум засмеялся довольно:

— Про рабынь, про их юбки… Решил, значит, наш Кидди, от девственности своей избавится, по-настоящему мужчиной стать. Да, Гюнтер? Ну скажи, угадал же я, угадал?

Гюнтера кинуло в пот, накатило вдруг понимание, что свет клином на той же Гленне или Марте не сошелся: вот сидит человек, который играючи может решить проблему с этим неприятным побочным эффектом взросления — гиперсексуальностью.

— Ну, чего молчишь? — с чувством превосходства усмехнулся Пауль, — Или как Генрих — тоже в последний момент откажешься, да? Тоже стеснительный, как братец?

Кид глубоко затянулся дымом, почувствовал, как до звона закружилась голова, помотал ею, прогоняя муть:

— Нет, не откажусь. И не постесняюсь. Надоело уже через день поутру кальсоны застирывать.

Киршбаум расхохотался, захлопал руками по ляжкам в восторге. Так закатился смехом, что завалился на спину. Вновь усевшись, приятель доверительно пробормотал:

— Эх, друг Гюнтер! Ты даже не представляешь, насколько сладко быть с бабой. Это же… Даже не знаю, как объяснить. Ну, ничего… Я подумаю, как это дело лучше обстряпать. Только уж и ты — никому! Если моя мамаша узнает, что я опять принялся рабынь валять… Да еще и дружка своего притащил?! За это мне немало влететь может.

— А ты что же — всех их перепробовал? — томился явным чувством предвкушения парень.

Пауль немного смущенно потер нос:

— Ну как — всех? Там же у нас и старые есть. Некоторым уже за тридцать!

«Ну да, старше тридцати — старая! Эх, молодость, молодость!», поскрипел про себя старым дедом Плехов.

Получалось, что объектами сексуальных нападок Пауля были лишь трое из десяти рабынь. Одна, по его словам, по имени Лени, была толстая, как пятисотфунтовая бочка.

— Повариха это наша! — с ухмылкой пояснил Пауль.

Еще одна — вроде и ничего, но ябеда страшная! Стоит только Киршбауму потискать ее за бочок, не говоря уж о большем, как девка тут же бежит жаловаться мамаше. Тьфу, ты… А ведь симпатичная и стройная. Выходило, что те трое — сами были не прочь позабавиться с сыном плантатора.

От всех этих разговоров у Гюнтера сладко заныло внизу живота. Теперь вот сиди, терпи и жди, пока приятель все организует!

Разбудив Генриха, как только небо на востоке над горами начало светлеть, Кид завалился спать. И снились ему почему-то знойные мулатки в юбочках из листьев и более — без ничего. «Гавайи? При чем тут Гавайи?».

Киршбаум уже на третий день начал поднывать от скуки и засобирался домой. Братья же занялись хозяйственными делами, чтобы не томиться бездельем. Навели порядок в хижине, хотя там и было-то все нормально. Кое-где подмазали глиной стены, заменили несколько стропил на примыкающем к хижине навесе для дров. Заготовили последние, натаскав и порубив гору хвороста. И на пятый день, не торопясь, отправились домой, оставив коней на лугу под присмотром приехавшего на смену Лиама.

Гюнтер какое-то время