Лиходолье - Елена Самойлова

– Ему надо учиться терпению, – негромко произнесла Ровина, усаживаясь на низкий табурет у изголовья моей постели и аккуратно кладя мне на лоб прохладную, легкую, как пушинка, ладонь. – В жизни пригодится. Не всегда можно добиться успеха напором и силой, иногда нужно уметь выжидать.

– Думаю, что выжидать-то он как раз неплохо умеет, – вздохнула я, кое-как садясь на постели и принимая из рук лирхи чашку с горячим питьем, сладко пахнущим малиной. – Опять горькое?

– На этот раз – с малиновым вареньем, – неожиданно тепло улыбнулась Ровина, оглаживая меня по спутанным, слипшимся от пота кудряшкам. – Ты пей, пока не остыло. А я…

– Расскажешь что-нибудь? – попросила я, делая первый глоток и сразу сморщившись и высунув язык, – снадобье оказалось хоть и сладким, как было обещано, но при этом настолько пряным, что язык мгновенно защипало, а из глаз полились слезы. – Ой, жуть какая…

– Это еще не жуть, – вздохнула лирха, поправляя теплое лоскутное одеяло, которым были накрыты мои ноги. – Жуть… это совсем другое.

– И какое же? – Я подула на снадобье, а потом все-таки отпила еще глоток под строгим взглядом ромалийки. Не такая уж и гадость, как показалось поначалу. Язык по-прежнему щиплет, зато боль в простуженном горле сразу унялась.

– С пустым белым лицом, – тихо отозвалась Ровина, глядя куда-то в сторону. – Без единой морщинки. Только едва заметная полоса от уголков губ до мочек ушей. И глаза – черные, пустые. Крошечные огонечки в глубине глазниц. Приходит такая вот жуть в деревню поздней ночью, к людям… а иногда они и сами к ней приходят, молятся, как позабытому божеству… или же просто оказываются не в том месте и не в то время – и все. На каждом человеке или звере свою метку оставит, вот здесь. – Лирха показала себе на шею, прикоснувшись кончиком пальца к межключичной ямке. – Поначалу это просто красная точка, незаметное со стороны пятнышко, которое разрастается по мере того, как человек начинает отдавать свою жизнь и здоровье, подкармливая эту тварь. Или след шестипалой ладони, маленькой, как у ребенка. Если стоит такая метка на человеке – все, далеко ему от белолицей не уйти.

– Почему? Разве нельзя от нее убежать, пока светит солнце?

– Если нет на тебе ее метки, то можно. А если есть… – Ровина передернула плечами, плотнее закуталась в теплую шаль. – Никуда ты от нее не денешься. С заходом солнца найдет везде, даже на освященной земле.

– А потом что? – Я и не заметила, как выпила половину чашки.

Лирха покачала головой, посмотрела на меня как-то странно, с прищуром.

– Ничего. Даже костей не найдут. Так… затертую цепочку крови на полу увидят… – Ровина глубоко вздохнула, будто встряхнувшись, и резко выпрямилась, расправила плечи. – Как выздоровеешь, скажу, как от таких огораживаться. Распознать, в случае чего, ты и без меня сможешь, ты у нас по-особому смотришь, даже больше меня видишь. Но иногда мало увидеть врага, нужно уметь не подпустить его к себе или тем, кто рядом.

Я кивнула. Сделала большой глоток из согревающей пальцы глиняной чашки и задала еще один вопрос – как называют эту самую «жуть».

Лирха ответила не сразу, но потом все-таки назвала звонкое, короткое прозвище, от которого у знающего человека пробегает мороз по коже…

– Глада, – тихонько пробормотала я, невольно стискивая заледеневшими пальцами нагретый посох. – Глада это у вас завелась. Или вы у нее завелись, это уж как посмотреть. Я с такими никогда не сталкивалась, только рассказы слышала, да и те какие-то невнятные.

– И как нам с этой тварью разбираться, если она к нам вдруг в гости пожалует? – поинтересовался Фир, задумчиво пощипывая коротенькую бородку. – Ведь я так понял, что благодаря пацану непременно пожалует, даже если мы его сейчас пинками выгоним. Что тогда?

Я неопределенно пожала плечами. Все, что я знала о гладах, – это то, что они не могут переступить через просоленную веревку. Сложи из такой веревки круг, затяни ромалийский узел на концах – и спи себе спокойно. Глада может беситься вокруг хоть всю ночь, а в круг ей не попасть. Пока человек сам гладе воротца не откроет, развязав узел или перерезав веревку, нежити не подобраться. Но если подберется…

Ровина мне как-то рассказала историю из собственного детства, когда пробовала объяснить, как же молодые девки, красивые и безобразные, статные и не очень, становились «зрячими» и выходили на дорогу, на которой их непременно подбирала ромалийская лирха, давно искавшая себе преемницу. «Зрячесть» – она ведь не с рождения всем этим девкам давалась, а проявлялась после того, как рвались нити, связывавшие человека со знакомой с раннего детства жизнью. Кого-то оставляли родители в лесу в голодный год в надежде, что неведомый мне человеческий бог брошенное дитя либо прокормит, либо к себе приберет, кто-то сам сбегал, распрощавшись с родней, что собиралась продать девушку «в замужество» за семейные долги, а кто-то попросту оставался сиротой и был вынужден искать лучшей доли. Как я сама. Как Ровина, которая когда-то звалась не ромалийским, а славенским именем, звонким и чистым, как серебряный колокольчик – к ней-то в деревню и пришла глухой ночью беда под именем «глада». Белая дева с оскалом от уха до уха, с черными провалами глаз, худая едва ли не до прозрачности. Ее не удержали ни тяжелые засовы на прочных дубовых ставнях, ни подкова из холодного железа, подвешенная над порогом комнаты. В сундук, где тогда притаилась маленькая Лидия, глада почему-то не заглянула, но вот отца поутру будущая лирха так и не нашла. Впрочем, она и не слишком старалась – торопилась убраться подальше от проклятого места, где ей на каждом доме и на каждом человеке чудилась алая метка. А про веревку ей змеелов рассказал, пока забивал очередной колышек в основу вешкового круга, который должен был отгородить еще вчера живую, а ныне проклятую деревню от Славенского царства…

– Попробуем веревку с колышками, – подумав, ответила я. – Нальем воды в кадку, засыплем соли побольше и положим туда веревку подлиннее, отмокать. Вечером достанем, и я круг поставлю. Только учтите, как только я узел на концах завяжу, через круг никто не переступает – обратно может уже не попасть.

– А этого куда? – Искра приобнял меня за плечи, прижимая к себе и кивая в сторону сгорбившегося, сжавшегося, будто в ожидании приговора, паренька.

– С собой взять можем? – негромко поинтересовался у меня старший караванщик.

Я в ответ покачала головой, краем глаза наблюдая, как полыхнул отчаянием ореол души человека, которому я только что отказала в помощи. Но не могу. Не так уж и редки случаи, когда люди впускали в надежно защищенный дом существо, которое уже давно не было любимым мужем, родственником или ребенком, после чего беда настигала уже всех.

– Глада может и в нем находиться, он же меченый. Его и круг-то не пропустит.

Паренек как-то сник и сел там, где стоял, прямо в колючую траву, уронил голову на скрещенные руки, да так и застыл. Я не стала к нему подходить и пробовать утешить, пусть даже на краткое мгновение такая мысль и возникла.