Башмаки на флагах. Том 3. Графиня фон Мален - Борис Конофальский

— Завтра? — спросил капитан. — Думаете, что они пойдут уже завтра?

— Думаю, что они начнут утром, они слышат, что мы укрепляемся. Я бы на их месте тянуть не стал.

Они пошли обратно в лагерь. Волков привёл артиллериста в северо-восточный угол лагеря.

— Насыпьте здесь земли столько, чтобы вы могли стрелять поверх частокола по переправе.

— Насыпать придётся немало, — говорил Пруфф.

— Да, немало, — согласился кавалер.

— Надеюсь, вы дадите мне хоть тридцать сапёров.

— Нет, все сапёры ставят частокол или окапывают его.

— Но мои люди выбиваются из сил, они весь день и полночи тащили пушки, — в голосе Пруффа опять слышалось привычное недовольство.

— Капитан, сапёров лишних у меня нет, из трёх сотен их осталось чуть больше сотни, и те уже с заката рубят лес и копают канавы. Придётся вам справляться самим.

— Я не успею до рассвета! — уже раздражённо говорил капитан.

— Объясните своим людям, что если они не успеют до рассвета, то к полудню им уже некуда будет торопиться, их всех перережут мужики.

Слушать, что там скажет ворчливый капитан, кавалер не стал, он повернулся и пошёл прочь.

Не прошёл он и десяти шагов, как услыхал знакомый и очень взволнованный голос, сначала даже не мог вспомнить, кто его кличет.

— Господин! Господин!

— Это брат Ипполит, — сразу признал монаха Максимилиан. Он светит ему фонарём. — Ипполит, мы здесь!

Монах подбегает к Волкову, на нём длинный кожаный фартук, руки грязные, засохшая кровь чёрными точками покрывает и лицо его, и горло, кажется, он недавно плакал.

— В чём дело? — довольно холодно спрашивает кавалер, его раздражал даже тон, которым монах его звал.

— Господин, — монах чуть обескуражен его тоном, — они у меня умирают.

— Кто?

— Раненые, некоторых мы даже не успеваем осмотреть. Умирают, даже когда мы их лечим, когда зашиваем раны.

— Что, все умирают? — у Волкова защемило сердце.

— Нет-нет, слава Создателю, не все, но многие, уже шесть человек померло, я…

— Что? — сквозь зубы, но негромко сказал кавалер, не дай Бог солдаты услышат то, что им слышать нельзя. — Всего шесть? И ты прибежал ко мне пожаловаться, или чтобы я тебе слёзы утёр? Ты в своём уме, дурень учёный? Ты когда сюда ехал, о чём думал, думал тут желтуху да золотуху лечить?

— Но они умирают, их ещё целые телеги, я не смогу всех спасти, и помощники мои не смогут, я не думал, что так будет, понимаете, раньше в других ваших битвах так много раненых не было.

— Иди, дурак учёный, и спасай людей… Спасай людей, спасай тех, кого можешь точно спасти, а уж потом других, иди и делай то, на что Бог тебя сподобил.

— Я просто…

— Прочь! — заорал Волков. — Прочь отсюда, вернись на своё место, и зашивай в людях дыры, связывай кости, как тебе дано, а тех, кого подлечил, укладывай в телеги и отправляй в Бад-Тельц, пусть один из твоих лекарей с ними поедет, дай ему денег, чтобы размещал раненых у селян. Иди!

Монах только смог кивнуть и убежал в темноту. А Волков опять почувствовал, как кольнуло в груди. И боль ниткой протянулась в левую руку до самого безымянного пальца. Он сжал левый кулак.

«Левая рука слабая. Вот и болит. Надо прилечь, что ли. Поспать хоть час-два».

Но его окликнули.

— Господин полковник, — обратился к нему немолодой сержант, Волков помнил его ещё с Фёренбурга, там он был простым стрелком, которому ещё и оружия не хватало.

— Тебя Вилли прислал?

— Да, сержант Хольц, ротмистр говорит, вас надо охранять.

— До утра точно придётся, — отвечает кавалер, а сам морщится от неприятных ощущений в груди. Хочется приложить к беспокоящему месту руку, разгладить его, да попробуй ещё. Там кираса, кольчуга и стёганка, не дотянешься.

— Не беспокойтесь, господин. Мы вас убить не позволим, — заверил сержант.

— Отлично.

Он огляделся, ища себе место для лежанки. И тут Волков увидал в одной из телег молодого своего оруженосца Курта Фейлинга. Он сидел в пустой телеге в обнимку с флагом, который так и никому не отдал, и что-то грыз.

— Сдаётся мне, что вы так и не выполнили мой приказ? — сказал он молодому человеку без всякой злости. — Вы так и были с ротой Брюнхвальда до конца?

Фейлинг перестал жевать. Смотрел на полковника с трепетом.

— Думается, что знаменосцем вам быть рановато, это звание ещё нужно заслужить, — произнёс Волков залезая в телегу и садясь рядом с мальчишкой, — будете и впредь моим оруженосцем. Надеюсь, Максимилиан научит вас ухаживать за доспехом и за моими конями.

— Ухаживать за конями я умею, кавалер, — с радостью отвечал Курт Фейлинг.

— А шлем с меня снять сможете?

— Конечно.

— Ну так снимайте.

Молодой человек сразу привстал, стал отстёгивать ремни, что крепили шлем к горжету. Это у него получилось почти сразу.

Волков повалился на что-то мягкое, положил секиру под правую руку:

— Максимилиан, сержант Хольц.

Те сразу подошли.

— Мне нужно поспать хоть немного, думаю, на рассвете мужики начнут дело, хочу быть бодрым к тому времени.

— Я разбужу вас, — заверил его Максимилиан.

— Я пригляжу за вами, — обещал сержант стрелков.

«Хорошо, что пришёл Пруфф, а то без Брюнхвальда совсем плохо».

Больше он ни о чём не успел подумать.

Сначала он не мог понять, что происходит. Вокруг всё серое. Максимилиан склоняется над ним:

— Кавалер, кавалер, просыпайтесь, барабаны…

Он садится, откидывает одеяло, его кто-то накрыл, пока он спал, кажется, это денщик Гюнтер. Рядом у него в ногах спит новый его оруженосец Курт Фейлинг, а вокруг всё залито или даже завалено тяжёлыми клубами серого тумана. Такого плотного, словно это вата.

— Барабаны? — он не слышит барабанов, только звуки топоров, пил, заступов.

— Приехал кавалерист из разъезда с восточной дороги, говорит, что у второго брода барабаны бьют.

Волков сразу просыпается, вылазит из телеги, берёт топор, шлем, некоторое время стоит, привыкает к боли в растревоженной ноге, затем идёт к восточному выходу из лагеря. Максимилиан и стрелки охраны спешат за ним.

Всадник ждёт его сразу за частоколом.

— Ну? — спрашивает он.

— Барабаны, господин, — сразу говорит тот, — за рекой у дальнего брода. Бьют «походный шаг».

— Езжай туда, как только начнут переправляться, сразу отходите в лагерь.