Башмаки на флагах. Том 3. Графиня фон Мален - Борис Конофальский

Волков не стал говорить молодому человеку, что в плохой, в нечестной войне, где нет места ни чести, ни совести, утащить тело видного офицера — дело обычное. Дело вознаграждаемое. Наверное, ублюдки тащили Бертье по земле, привязав за ноги к лошади, чтобы показать старшим офицерам. Может, награду выклянчить. А потом повесить труп на том берегу, на виду, тоже ногами кверху и непременно голым. Когда Рыцарь Божий шёл драться с хамами у брода, он думал, что и его ждёт такая участь. Мелькнула такая мысль, ну а чего ещё ждать от взбесившегося быдла, которое даже Бога отринуло? Неужели уважения к мёртвым господам?

Волкова, хоть он и смертельно устал, но злоба стала заливать его, при этом добавляя ему новых сил.

— Всё, уходим, — командовал он.

Раненых относили к дороге, там уже телега приехала. Всего живых набралось десять. Десять! От роты в двести с лишним человек! Нет, тут было что-то не так. Глядя на остатки одной из своих рот, которые уместились в одной большой обозной телеге, он раздражался ещё больше.

Шёл так, чтобы телегу эту не видеть, и свернул к реке, к броду, чтобы хоть Увальня найти. Нет. Александра Гроссшвюлле на песке они не нашли, вообще ни одного мёртвого на берегу не было. Та рота хамов, что терзала Рене, забрала всех мёртвых с собой. Зато на той стороне были арбалетчики и аркебузиры, они стали стрелять по фонарям. Полетели пули и болты. Максимилиан велел тушить фонари, хотел уже приказать стрелкам, чтобы запалили фитили и ответили, но кавалер вдруг почувствовал себя не очень хорошо, он устал за этот день, так устал, что даже злиться больше не мог. Бертье, Увалень, целая рота его людей, Гренер-старший, ушедший на тот берег со своими кавалеристами. Всех их больше не было.

— Нет, не будем стрелять… Уходим.

Солдаты и рады были, потянулись наверх, от реки к дороге. Туда, где вовсю в темноте стучали топоры. И последним шёл их командир, уставший человек в дорогом доспехе и с топором в руках.

Ничего не кончилось, ночь была ничем не легче дня. Когда они подходили к лагерю, им навстречу вышел, да нет, выбежал ротмистр Вилли с небольшой лампой в руке.

— Телега с ранеными приехала, я понял, что вы идёте, — было видно, что Вилли взволнован.

— Говорите, — сухо сказал полковник.

— Те возницы, которые нанимались со своими телегами, уйти желают, — сразу выпалил молодой ротмистр.

— Что? Куда ещё уйти? — не понял Волков.

— Сбрасывают поклажу наземь, хотят уезжать, говорят, что завтра мужики у них всё поотнимут. А им их телеги и лошади, говорят, дороги.

— А Рене где, он, что, этого не видит?

— Он их уговаривает не уезжать.

— Что? — Волкова снова стала разбирать злость. Как хорошо она придавала ему сил. — Уговаривает?

— Да, а ещё…

— Ну? — он поднял и положил топор на плечо.

— Люди из первой роты, корпорация из Левенгринка, их человек двадцать… Их корпорал говорит, что они тоже уходят, — продолжал Вилли всё так же взволнованно. — Они…

— Ротмистр Вилли, — перебил его кавалер.

— Да, господин полковник.

— Люди ваши надёжны?

— Мои люди? А, ну… Они же, кроме тех, что недавно набраны, все на вашей земле живут, дома там у них, семьи. Преданны вам, не в одном деле с вами были.

— Где они?

— Вдоль реки частокол ставят, окапывают…

— Бегом за ними, а потом ко мне, — сказал Волков и пошёл, — пятьдесят человек с парой сержантов, и пусть сразу фитили запаливают.

— Будет исполнено, — отвечал молодой ротмистр, тут же скрываясь в темноте.

А Волков, проклиная своего родственника Рене, пошёл в лагерь.

«Ну что за офицер, ни на минуту нельзя оставить!»

Лагерь уже начинает походить на лагерь: костры, котлы на них, запах пищи, кое-кто палатки уже поставил, всё вокруг заставлено телегами и возами, лошади выпряжены. В одном месте много факелов и фонарей. Волков сразу направляется туда.

Тут к нему подбегает новый ротмистр Мальмериг:

— Господин полковник, там возницы запрягают лошадей, провизию с телег скидывают… Слушать ничего не хотят.

— Где они?

Мальмериг его ведёт чуть в сторону, к северному участку частокола, там несколько человек и вправду впрягают своих лошадей, ещё некоторые скидывают мешки с провизией, палатки из своих телег.

— Куда собрались? — орёт Волков.

Мужички оборачиваются, смотрят на него, на Мальмерига, на Максимилиана. Смотрят и молчат, почти все дело своё приостановили.

— Я спросил, куда собрались? Кто старший, кто говорить будет?

Возницы переглядываются, наконец сам по себе определяется старший из них:

— Господин… Это… Телеги-то наши.

— И лошади наши, мы нанятые, — кричит из-за его спины ещё один.

— И что?

— Ну так это… Завтра, солдаты говорят, сюда хамы придут…, - объясняет старший.

— Лошадок наших заберут, телеги заберут, — орёт второй.

— Ещё и нас резать надумают, с них станется, — вмешивается в разговор третий.

— В общем, мы решили в Бад-Тельц податься, там вас ждать будем.

Волков даже и секунды не думает:

— Распрягайте лошадей. Никто никуда не едет. На дороге мои разъезды, если кого из вас приволокут, так буду считать дезертирами. Дезертиров я вешаю.

Больше он этим людям ничего и не собирался говорить, для них и этого было достаточно, повернулся и пошёл туда, где горело больше всего фонарей и факелов.

А там собралось не менее пяти десятков человек, все галдят, друг друга пытаются перекричать. Рене что-то говорит, но его не слушают, солдаты его обступили. И что хуже всего, там не только солдаты первой роты.

Волков бесцеремонно расталкивает всех, пробираясь к Рене, хватает того за руку, оттаскивает чуть в сторону.

— Господи, Мария, матерь Божия, как хорошо, что вы появились, — Рене, болван, ещё и крестится у всех солдат на виду.

Кавалер не удостаивает родственника ответом, поворачивается к солдатам:

— Кто старший?

— Ну я, — отвечает один из солдат.

— А имя и звание у тебя есть?

— Корпорал Левенгринской воинской корпорации Рудольф.

— И какого дьявола ты и твои люди не работают, корпорал Рудольф? Или вы, может быть, господа благородные, может, за вас другие должны частокол вокруг лагеря ставить?

— Без толку всё это! — кричит один из солдат, он совсем недалеко, он орёт почти из-за спины своего корпорала. — Завтра придут две тысячи мужиков, сметут нас, как вторую роту!

Эти крикуны хуже всего, больше всех страха на других нагоняют. Самим страшно так, что на визг срываются, так ещё и других своим визгом пугают.