Жизнь эльфов - Мюриель Барбери

– Накануне твоего рождения Марта бросилась в Тибр. Тереза произвела на свет девочку. А на следующую ночь угасла. Уснула и не проснулась. Но твой отец уже перешел мост в обратном направлении, потому что его призывало другое рождение, случившееся у нас. В доме Главы совета в тот же час, что и ты, родилась девочка.

И она тоже была явным и волшебным исключением, потому что, хотя и зачатая двумя эльфами, явилась на свет с совершенно человеческой внешностью, чего среди нас никогда не случалось и никогда с тех пор не повторялось. Мы рождаемся в симбиозе веществ и принимаем единственную внешность, лишь покидая наш мир. Но эта малышка, как ее ни повернуть и с какой бы стороны ни взглянуть, походила на всех прочих маленьких человечков. Мы столкнулись с двумя невозможными рождениями в один день и в один час. И было принято решение скрыть тех, что явно были частью какого-то могущественного намерения и кого мы хотели защитить от клана Элия.

– И тогда вы послали нас далеко от места, где были наши корни, – сказала она.

– Алессандро еще прежде описывал мне селение, где жил его брат, – сказал Маэстро, – и я сделал так, что тебя отправили в Санто-Стефано. Марии выпало более сложное странствие, ее путь пролег через Испанию и до фермы Евгении. Эта история принадлежит ей, и сегодня мы не станем тебе ее рассказывать.

– Ей известно, что она приемная дочь?

– Твой отец показал ей, как она появилась на ферме, – ответил Маэстро. – Ей надо было знать это, чтобы высвободить свои силы.

– Из вас двоих только в тебе есть доля человеческого, – сказал Петрус, – и потому ты можешь сплетать связи и наводить мосты. Ты играешь на фортепиано, как твоя мать, но добавляешь в игру силу, которая идет к тебе от могущества отца. Ты видишь, как отец, но добавляешь к видению связи, которые дала тебе человеческая природа матери.

Клару посетило видение. Оно было отчетливей и трепетней, чем прежние умозрительные образы, и она понимала, что смотрит в лицо Терезе, которая играет сонату с искрами ливня и серебра. На последней ноте ее мать подняла голову, и Клара в смятении почувствовала присутствие живой женщины.

– Призраки живы, – прошептала она.

И в первый раз за двенадцать лет, не ведавших ни слез, ни смеха, она вдруг принялась одновременно плакать и смеяться. Петрус шумно высморкался в гигантский носовой платок, потом мужчины молча дождались, когда она осушит слезы.

– Все эти годы я жалел, что твоя мать так и не узнала тебя, – сказал Маэстро. – Я видел, как ты растешь с кристальным мужеством, какому позавидовали бы многие храбрецы, и часто думал, что судьба не дала встретиться двум самым замечательным женщинам, которых мне довелось знать. Я видел в тебе наследие ее силы и чистоты, я много раз узнавал в тебе ее черты, но видел и то, что принадлежит лишь тебе и что, я уверен, привело бы Терезу в восторг.

Она увидела свою мать сидящей в светотени умбрийского сада. Тереза смеялась, и хрустальные подвески мерцали в вечернем свете. В отблеске заката ласковый серебряный блик скользнул по ее щеке, как речная рыбка.

– Если будет девочка, – услышала она слова, – я хочу, чтобы она любила горы.

Видимо, ей ответили, потому что мать улыбнулась и сказала:

– Горы и летние сады.

Потом она исчезла.

– Алессандро сказал мне, что самое его любимое место в Абруцци – сад приходского дома, – сказал Маэстро. – Благодаря этой истории я научился верить знакам, которыми усеяны наши пути. Стихам, которые написал отец в надежде, что их прочтет его дочь, каллиграммам горы, прочерченным пером, не ведающим своего дела.

Я знал, что однажды ты вернешься ко мне из Абруцци. Как я отправил тебя туда по знаку сада, так и ты отправилась по дороге в Рим, повинуясь знаку забытого фортепиано.

Клара услышала, как Сандро произнес «там прозрачные сливы и каскады тени». Но ярче всего, как светлячки в ночи, мерцал голос матери, в нем раскрылся просвет и доносились какие-то другие голоса. Что-то о женщинах и могилах, о письмах с войны и тихих вечерних песнях. Все голоса, и могилы, и женщины под траурной вуалью шептали о любви в каменных кладбищенских аллеях… Клара увидела сад ирисов и юношу со светлыми и грустными глазами, и голос нежно шептал: «Ступай, сынок, и запомни навеки, как мы тебя любим». И сердце Клары дрогнуло, узнав голос старой Евгении. Потом она увидела Розу, призрачную и великолепную, которая улыбалась сквозь крылья бури, и эта улыбка говорила: «Мы – матери выше смерти и тайны рождений».

И тогда во второй раз за двенадцать лет она заплакала.