Право учить. Повторение пройденного - Вероника Иванова

— Не жалей.

— Не буду. В следующий раз я не совершу прежней ошибки.

— Ты и в тот раз не ошиблась.

— Ошиблась! — Заявление, сделанное с категоричностью маленького ребёнка. — Я не могла простить...

— Ты просто не понимала.

— Какая разница? — Укор, предназначенный самой себе. — Я же не слепая! Я видела всё, что происходит!

— Видеть снаружи мало. Нужно ещё хоть иногда смотреть изнутри.

— Тебе хорошо, ты это умеешь...

Шершавые пальцы рисуют волну на моей щеке.

— Но я же не с рождения умел, милая. Всему на свете нужно учиться.

— Для «всего на свете» нужен учитель! — Язвительно напоминают мне.

— О, наставников можно найти, сколько угодно!

— Но учиться может не каждый... Я — не могу. Мне кажется, что каждое новое знание выгоняет частичку старого... Я боюсь терять!

— Не бойся. Теряется лишь то, что должно быть потеряно, зато взамен ты приобретаешь что-нибудь другое. И возможно, даже что-нибудь нужное.

— Насмешник!

Получаю щелчок по носу, обиженно морщусь, и Мин тут же исправляет свою оплошность коротким поцелуем ушибленного места.

— Я не прав?

— Прав, конечно... Я хочу кое-что спеть. Только обещай не смеяться!

— Почему я должен смеяться?

— Стихи... не слишком хорошие.

— Это не имеет значения.

Последний испытующий взгляд:

— Правда?

— Правда. Важно лишь то, о чём они говорят.

Мин молчит, сосредотачиваясь, потом начинает напевать. Тихонько-тихонько, но я слышу каждое слово:

Зелёные очи. Упрямые губы.

Душа нараспашку, но стиснуты зубы.

Красив? Смел? Умён? Не приметила, каюсь.

На помощь друзьям он шагнёт, улыбаясь,

В любую ловушку, в любую засаду...

Вам мало достоинств? Мне — больше не надо.

Довериться воле горячих ладоней,

Круша и кроша так, что лезвие стонет,

Мечтаю... Но жребий замыслил иное:

Мы рядом, и боль увеличилась. Вдвое.

Забыть? Не смогу. Разлюбить? Не согласна!

Ты просишь, но все уговоры напрасны:

Мне нужен отравленный мёд поцелуя —

Заклятая сталь жарче крови бушует.

С тобой, без тебя — одинаково больно.

Судьба, Круг Богов, не казните, довольно!

Мир перед тобой преклоняет колени,

Но сердце тоскует, но сердце болеет.

Нарушу законы, скажи только слово:

Тебе подарить свою Вечность готова!

Забуду о долге, но ты... Не захочешь.

Печально смеются зелёные очи...

Последний отзвук песни теряется в кроне яблони, и в наступившей тишине слышно, как бело-розовые лепестки касаются травы.

Мин заглядывает мне в глаза:

— Правда, смешно?

— А по-моему, грустно.

— Тебе не понравилось?

— Должно было?

Она растерянно кусает губу, и я спешу успокоить:

— Понравилось. Мне никто и никогда не посвящал стихи. И тем более, не пел про меня песен.

— Но этого слишком мало...

— Этого достаточно.

Поднимаю руки и притягиваю печальное личико ближе.

— Не переживай, что никогда не окажешься в моих ладонях рукоятью меча, милая. Такая, как сейчас, ты нравишься мне гораздо больше.

Она не возражает. Хотя бы потому, что её губы слишком заняты.

* * *

— Вот Вы где, моя госпожа! — Долетает чей-то голос от кромки сада.

— Кто это?

Мин поднимает голову и устало морщится:

— Это f’yer Стир’риаги пожаловал: не смог пережить и четверти часа моего отсутствия.

Четверть часа? Уверен, мы сидим в тени яблони гораздо большее время, и, честно говоря, я сам не слишком доволен тем, что наше уединение нарушено. Но почему мне не нравится этот голос? Или интонации, с которыми было произнесено «моя госпожа»? Да, точно: тщательно скрываемая, но никуда от этого не исчезающая издёвка, словно на самом деле господин — он, а та, к кому обращаются, всего лишь игрушка, до поры, до времени пользующаяся видимостью власти.

— Твой хранитель?

— Ну да, — передёргивает плечами Мин.

— Он тебе не по нраву?

В сером взгляде возникает справедливое возмущение:

— Как можно любить надсмотрщика?

— Я имел в виду совсем другое. Он... какой он?

Теперь меня одаривают лукавой улыбкой.

— Ревнуешь?

— Нисколько. Всего лишь хочу быть уверенным, что...

— Моё сердце останется с тобой?

— Я не шучу, милая. Мне очень важно знать. В противном случае...

— С кем Вы проводите время, моя госпожа?

Голос пришельца звучит совсем близко. Чужой голос, красивый, немного низкий для эльфа, но удивительно глубокий. И что-то напоминающий.

Поворачиваю голову.

Пряди причёски, похожие на чернёное серебро, уложены с той небрежностью, которая свидетельствует о многих часах, проведённых перед зеркалом. Шёлк костюма подобран тон в тон к волосам и разбавлен фиолетовыми вставками, такими же яркими и тёмными, как глаза на благородно-бледном лице. Горбинка тонкого носа. Белый лучик старого шрама на скуле.

Он совсем не изменился за прошедшие двадцать лет. И не должен был измениться. Со мной дело обстояло иначе, но взросление лишь всё усугубило: эльфу хватило одного взгляда, чтобы узнать мои черты. Правда, он привык видеть их совсем в ином облике...

— Ты!

Никогда не думал, что это короткое слово можно прошипеть и простонать одновременно. В возгласе, брошенном мне в лицо, было столько злобы и ненависти, что я почувствовал себя, как дома, и нашёл достаточно выдержки, чтобы подняться на ноги, не торопясь, но и не медля дольше разумного.

— Вы знакомы? — Тихо спрашивает Мин, тенью вырастая у меня за спиной.

— Знакомы, — отвечаю, спокойно и внимательно рассматривая своего врага. Первого настоящего врага в жизни...

В тот день мне исполнилось десять лет, и праздник рождения, превратившийся в скорбное напоминание о смерти, по обыкновению проводился отдельно от его виновника. Весенний день выдался пасмурным и хмурым, словно желал угодить настроению, царящему среди обитателей Дома, и в комнате было так темно и холодно, что я нашёл в себе смелость нарушить запрет и покинуть её. Просто для того, чтобы увидеть хоть одну живую душу.