Всадник - Анна Одина

– И ты? – Этот вопрос гексенмейстер адресовал медзунамцу.

Сюцай обреченно-утвердительно хрюкнул.

– Вы мне нужны, – продолжил Делламорте. Словно дождавшись этих слов, два животных, служившие четырем людям, остановились: мул просто перестал двигаться, а жеребец сделал то характерное движение шеей назад, которое даже без сопровождения ржанием призвано означать сатанинский лошадиный смех.

– Ты ведь Смерть? – спросил Лот, которому уже нечего было терять (кроме того, Лот, как мы видели, был любознателен). – Или ты… Уго, который стал Смертью вместо прежней Смерти? Ты ведь даже в маске похож на изображение Уго в храме. И это с тобой на свидание мы едем в Ламарру?

Женщина пронзительно закричала. Делламорте нетерпеливо повернул к ней голову, и она затихла, снова уснув. Лот привстал и, протянув к Всаднику руки, проговорил с отчаянием:

– Ты усыпил ее? Усыпи и меня, гексенмейстер, усыпи теперь, когда я нашел ответ на главную загадку Маритима.

– Сколько же вопросов ты задаешь, Лот! – воскликнул Всадник с улыбкой. Лот, не получив ни отказа, ни согласия, сошел с облучка и остановился перед жеребцом, в ступоре глядя на серебряную бляху с темной стрелой в его упряжи.

– Ты рассказал этому медзунамцу все, что знал об Уго? – спросил магистр, глядя на Лота сверху вниз, как учитель смотрит на дошколенка.

– Нет, – покачал головой Лот. – Конечно, нет. Только всего-то и я не знаю, господин.

– Охотно верю, – заметил всадник. – Сейчас я вам кое-что объясню.

И он посмотрел вверх и чуть назад. Наверх, в небо, посмотрели и беглецы. В воздухе над ними висел Серый Онэргап, по его огромному и плоскому мучнистому лицу гуляла расплывчатая улыбка идиота, а многочисленные неровно оборванные руки вяло и бесцельно шевелились, свисая с небес безжизненными колбасами. Самым же невероятным было то, что от запястья одной руки Онэргапа к седлу всадника тянулась тончайшая, ужасающе длинная нить, и когда жеребец переступал тонкими ногами или двигался, нить дергала полумертвое божество, вынужденное тащиться за своим победителем в такой унизительной рабской манере.

– Что это?.. – прошептал Лот. – Это что… Красный Онэргап? Глава Тримурти Камарга?

– Вай-вай-ва-а-а-ай!.. – громким причитанием вступил Сюцай, который никогда не был в Камарге и дотоле не видел Онэргапа – ни живого, ни мертвого, но совершенно точно знал, что такие вещи за собой таскать по небу не полагается.

Всадник чуть дернул веревку, и Онэргап, бессильно хмурясь, двинулся к нему по небу, как макабрический воздушный шарик.

– Да, – коротко и не без удовлетворения подтвердил Делламорте (похоже было, что у него хорошее настроение), – Онэргап. Он был вначале скорее мертв, чем жив, но потом насосался вашего маритимского страха и, как видим, немного пришел в себя. Ведь для богов жизнь и смерть – скорее технические подробности, чем необратимые агрегатные состояния. Вот и тут ценою всего Маритима, да и других мест, мой старый друг пробудился от небытия: купил, как настоящее чудовище, жизнь сном тысяч разумов. А я и не в обиде, – любезно продолжил магистр, – во всей Камаргской империи он котируется весьма высоко. Зачем тратить фантазию на изобретение вело… м-ммм… колеса, если можно воспользоваться нашим дискобогом, чтобы экономно нейтрализовать все колонии? Так что мало кто остался живыми и неспящими в империи, кроме купца и любителя историй Лота, фактотума Сюцая и одного трактирщика из метрополии, которого вы, скорее всего, не знаете.

– Добрый Эзра, наверное, – не задумываясь, предположил Лот, не заметив, что глаза Делламорте взглянули на него из прорезей маски очень внимательно. – Эзра из любой истории может выпутаться…

Тут до Лота дошли масштабы происшедшего, и он медленно закрыл рот.

– Что? – спросил он. – Живы только ты, да я, да вот медзунамец, да трактирщик? Больше… нигде никого?

– Отчего ж, живых и бодрствующих можно поискать, – доброжелательно уточнил всадник. (К этому моменту веревка, на которой держался Онэргап, оказалась совсем вытравленной, и контуженное божество болталось прямо над собеседниками.) – Я ведь не убийца, а лишь разрушитель. Однако империю в былом величии, боюсь, в скором будущем не восстановить. Камарг разрушен на две трети, Маритим и города побережья основательно пострадали, а обитатели их спят… и кто знает, когда проснутся. Да и дела мои еще не закончены.

На этой реплике глаза Сюцая закрылись, он опустился на солому неподалеку от жены Лота, и его ровное дыхание возвестило миру, что медзунамец свою роль в этой истории доиграл. Лот непонимающе смотрел на магистра.

– А я? – спросил он. – Я-то почему жив? Странно.

Действительно, Лоту было не страшно, а именно странно.

– Да, остался только ты на растерзание, – подтвердил Делламорте. – Держи. – С этими словами он отцепил от седла веревку, на которой болтался Онэргап, и заставил Лота взять ее. – Садись на мула и езжай в Камарг. Отдашь это большое серое лицо Эзре, раз уж ты с ним знаком, а он вернет его на место. Потом найди меня – мне нужен подкованный в краеведении человек… для поручений.

И вот Лот и сам не понимает, как выпрягает мула, как седлает его, как оказывается в седле. Менее всего он понимает, как же так вышло – вот он, Лот, торговец сукном, едет по дороге в полуразрушенный Камарг без жены, без дома, без родины и без имущества; едет, напевая колыбельную «Сон Уго», одной рукой держа поводья, а второй – веревку, на которой тащит за собой по небу бывшего Красного Онэргапа.

Проехав совсем немного, на развилке дорог он останавливается.

– Где же мне найти тебя, Всадник? – спрашивает он.

Всадник оборачивается. Лот успел с вопросом до того, как он пришпорил своего неизъяснимого коня.

– У нас ведь, кажется, назначено свидание в Ламарре? – молвит он, накидывает на голову капюшон и исчезает вдали.