Дурман-звезда - Владимир Прягин

Тьма была пропитана вонью.

Воняло прелой соломой и плесенью, а еще дерьмом, застарелым потом, тухлятиной, мышами, ржавым железом. Когда наступало время кормежки, добавлялся аромат отрубного хлеба и нагретого воска. Детина, приносивший еду, держал оплывшую свечку, и ее дрожащее пламя казалось ослепительно-ярким. Ясень, отвыкший от света, щурился и моргал. Глаза слезились.

Тюремщик был огромен и неуклюж – гора дурного мяса, длинные руки и пудовые кулаки, которыми можно свалить быка, а то и стену пробить, если хорошо постараться. Правда, злости в верзиле не было – напоминал по характеру трехлетнего малыша. Лицо имел соответствующее – пухлые губы, рот приоткрыт, взгляд удивленно-радостный, как будто в соседней камере поселился бродячий цирк и показывает бесплатные фокусы.

С трудом протискиваясь в дверь, здоровяк опускался на корточки рядом с Ясенем и кроме хлеба выкладывал из корзинки несколько вареных картофелин, репу да еще побитые яблоки – их в этом году уродилось столько, что девать было некуда, даже пленникам что-то перепадало.

Посуды не полагалось. Громила сгружал свои разносолы прямо на подгнивший тюфяк и поощрительно гукал – очевидно желал приятного аппетита (говорить членораздельно он не умел). После чего забирал поганое ведро и отваливал. Служба у парня была не сахар. Ясень даже сочувствовал временами.

В этой клетушке без окон Ясеня держали уже пару недель. Может, и больше – трудно судить, если не видишь, как день сменяется ночью. Притащили сразу после солнечной пытки. Отцепили тогда, помнится, от стены и сразу накинули на шею петлю. Стянули потуже, чтобы дыхание перехватило, дали пинка и погнали, как скотину, по темному коридору. Завели сюда и приковали снова. На этот раз, правда, не так жестоко, всего лишь цепь на лодыжку. Так что можно даже прогуливаться – из угла в угол, от тюфяка к ведру и обратно.

Тянулись дни, но про него как будто забыли. Ничего не требовали, вопросов не задавали. Ясень терялся в догадках, перебирал в памяти детали последнего разговора, но ничего путного не придумал. Иногда его накрывало бешенство. Он вскакивал, остервенело дергал толстую цепь, колотил ногой в стену (до двери было не дотянуться), возводил многоэтажные матерные конструкции, но облегчения это не приносило. Ясень утомлялся, садился в угол и обессиленно затихал.

На исходе первой недели он начал бредить. Во мраке вдруг возникали цветные кляксы, висели перед глазами, колыхались, словно медузы. Золотистые мотыльки роились под потолком. В ушах стоял комариный писк, звенели далекие колокольчики, чей-то голос вещал размеренно, четко выговаривая слова, но смысл ускользал в последний момент.

Потом сознание прояснялось, и Ясень думал о Звенке. Пытался представить, где она сейчас и что делает, но получалось плохо. Вместо хохотушки-невесты перед ним возникала Криста. Аристократка подмигивала ему, дразнилась, показывая змеиный язык, а потом ее окутывал смерч из воды и крови. Над ручьем рассыпалось эхо: «Найди меня, Ясень. Это бывает…»

Он силился понять, что она имела в виду. Значит ли это, что Криста все-таки осталась жива? Или она хотела сказать, что не надо бояться смерти? Словно предвидела, чем закончится беседа Ясеня со жрецом. Как там сформулировал светлый брат? «Сначала вы должны умереть». Ну а этот-то к чему клонит? «Сначала», ишь ты. А что потом?.. Оно, конечно, с такой диетой, как здесь, загнуться недолго. Но тогда уж проще было бы совсем не кормить. Тьма, зачем его здесь держат, в конце концов?