Шенондоа, дочь звезд. - taramans

«Название здесь, как и в большинстве случаев в Штатах, осталось от прежних жителей, индейцев. Означает оно Дочь звезд. Красиво, не отнять!».

Река небольшая, в смысле, не Миссисипи ни хрена! В среднем течении в ширину если и бывает метров тридцать, может, сорок, то и ладно. Так как река фактически горная, она то разливается на каменистых перекатах, то съеживается почти до ручья. Да и вообще — чего о ней речь вести, если от дома Майеров она далеко на западе. Ну как далеко? За Кристиансбургом, милях еще в десяти. Гюнтер и видел-то ее пару раз всего — нечего пацану так далеко от дома отъезжать! А так, с дедом как-то по хозяйственной надобности заезжали, вот тогда и видел.

«Х-м-м… А места здесь — красивейшие! Дальше, к востоку от фермы, Маунтин-Блу-Ридж, Голубой хребет, то есть. Ферма расположена практически вплотную к горам, потому-то из трехсот акров земли… По-нашему это примерно сто двадцать гектаров! Да, из трехсот акров земли, принадлежащих деду Карлу, почти треть — леса на склонах гор и луга, где пасутся наши коровы и кони. Земельки-то вроде бы и хватает на посевы, но только для собственного потребления. Чуток если и остается на продажу, не более! Потому-то и занимаются Майеры: Иванычи — бондарством и мебелью, а дед Карл — разведением лошадей. Это чтобы хоть какая-то копейка была на покупные товары, мануфактура разная, прежде всего. Вот у Киршбаумов, что живут по соседству, но ближе к центру долины, у тех — да, у тех земель хватает, чтобы чувствовать себя вполне нормально. Ну так — триста акров у деда Карла, и почти тысяча акров — у Киршбаумов, разница есть, однако! Хотя, как мне кажется, Киршбаумы живут не только с этого. Там как-то мутновато все построено: старший брат Пауля, которому лет тридцать вроде бы, тот вообще в Нью-Йорке живет. Работает в порту каким-то чиновником. То ли в таможне, то ли по переселенческим делам. Пауль про это особо не рассказывает, но видно, некисло братец поживает, если купил дом на острове Манхеттен, за две с половиной тысячи баксов. Стоп! Сейчас же баксов еще нет, надо помнить, а то проколюсь с таким делом!».

Интересный сейчас коленкор выходит, с деньгами местными. Нет единой валюты в стране, вот просто — нет! Каждый штат сам себе печатает какие-то банковские обязательства, которые, впрочем, вполне принимаются банками в других штатах. А еще есть куча платежных документов разных контор: и земельных фондов, и переселенческих фондов, у железнодорожников еще, даже в почтовом департаменте есть свои банки, а, соответственно, и какие-то векселя, принимаемые к оплате.

«К-х-м… Даже марки почтовые могут служить платежным документом. Дурдом на каникулах, но местные как-то живут во всем этом. Правда, насколько понимаю, и фальшивок при таком деле — как грязи!».

Самым надежным средством все же являются наличные металлические доллары. В серебре или в золоте. Гюнтер даже видел золотую монету достоинством в двадцать долларов: дед как-то показывал. Но в ходу больше серебро: как квотер, так и пятьдесят центов, и самый ходовой — серебряный доллар, то есть один доллар серебром. Но у парня нет даже цента в карманах: считается, что и не нужно ему денег. Питается дома, одежду шьют, почти всю, тоже дома. Разве что обувь? Обувь, да — покупают. Но и здесь стараются носить до последнего, а порвется, так чинят, пока обувка совсем не развалится.

«Как в том анекдоте про евреев: а вот сейчас уже пора продавать!».

В большинстве случаев одежда и обувь переходит внутри семьи от старших к младшим, пока не сотрется до дыр. Разве что парадно-выходную одежду для детей все же покупают, а то перед соседями стыдно будет. Но и делают это крайне неохотно: во-первых, растут они быстро, дети эти, а во-вторых — на них же все рвется и портится как от огня!

Так что незачем детям деньги. И от этого Гюнтер, он же Евгений Плехов, чувствует себя крайне неуютно. Вот просто — крайне, как будто без штанов! Хоть сколько-то тугриков должно в кармане звенеть, как без этого? Но где их взять, эти самые центы, а лучше — доллары, он пока ума не приложит. Ясно одно — нужно где-то изыскивать!

«Ах да… Так вот, красиво здесь просто до умопомрачения. Невысокие горы, густо заросшие лесом, многочисленные долины, долинки и просто лощины, а то и скалистые распадки. Ручьи и небольшие речушки. Опушки и лужки, покрытые травой и цветами. Лес тоже разный, больше, конечно, лиственный, но и хвойных деревьев хватает. Те, правда, все повыше растут, ближе к невысоким вершинам. Опять же, не везде эти горы невысокие: тот же Голубой хребет — очень прилично выглядит, или Грейт Смоки Маунтин, то есть «великие дымящиеся горы». Великие — это, конечно, перебор, но облака, а точнее, дымка, которая почти всегда окутывает эти вершины, издалека и впрямь похожа на дымящийся покров. Зимой они вообще всегда в этой пелене. В общем, очень красиво, особенно сейчас, в конце октября, начале ноября, когда и лиственные деревья стоят в разноцветной, но уже опадающей листве. По памяти Гюнтера помнится, что зимой здесь довольно тепло, морозов сильнее десяти градусов… Если я правильно перевел дурацкий Фаренгейт! Сильных морозов не бывает. Слякоти хватает, но здесь, в горах, почва такая, что особо не раскисают ни тропинки, ни немногочисленные дороги. Снег выпадает каждую зиму, но что это за снег? Выпадет покровом сантиметров десять и растает уже через несколько дней. Или полежит чуть подольше, но все равно днем подтаивает. Только раз Гюнтер помнит, что снега вывалило сантиметров под полста. Но это уже — местный катаклизм! Летом… Вот летом — жарко, без вариантов. Гюнтер-то, родившийся и растущий здесь, привык к такому, но все равно — жарко. И даже — душно. Хорошо, что по вечерам с гор дуют легкие ветерки и идет прохлада. В общем, коренному сибиряку было бы тяжко, наверное. Не для белых медведей климат, если короче!».

Гюнтер повернулся к шагающей рядом Гленне и спросил:

— Лен… А тебе здесь нравится?

Так не поняла сразу, призадумалась и переспросила:

— Где — здесь? Вот в этой лощине?

— Да нет, я вообще говорю про нашу долину, про горы эти, леса…

Удивленно посмотрев на парня, девчонка