Трофей для волчьей стаи - Лана Кроу

Когда хлыст бьет по спине первый раз, кажется, что это будет самым больным ударом. Но это не так.

К боли невозможно привыкнуть, особенно если бьют по старым ранам, которые от всё новых и новых ударов начинают кровоточить.

Каждый удар по коже сначала, словно маленькие молнии, расходятся по телу, а после разливаются жаром. Кажется, что боль настолько невыносима, что упадешь на месте. Казалось, если сейчас Богиня заберет мою душу, я просто засну и забуду весь этот ужас.

Но отец умел бить так, чтобы было больно, но не доходило до обмороков. Первый удар, второй… Я сжимаю зубы, держу внутри себя всю боль.

Третий — чувствую, как горит кожа, кажется, даже кости горят. Четвертый — и я уже готова встать, заплакать, убежать, но знаю, будет хуже. Последний удар — пятый. Я знаю, что он последний, ведь голова начинает кружиться, а боль становится такой далекой, а значит, и отец это видит.

— Достаточно! — рычит он. Кнут ударяется о пол, я вздыхаю.

— Ты поняла свою ошибку, Айрин? — спрашивает строго.

Как же я его ненавижу, мне хочется плюнуть ему в лицо. Хочется сказать, что он самый ужасный человек и Богиня его покарает, но вместо этого натягиваю улыбку на свое лицо.

— Да, отец, — говорю покорно, сглатывая.

Кажется, кровь даже во рту, я чувствую ее солоноватый привкус. Должно быть, это просто запах на меня так действует. Запах моей плоти, разорванной ударами хлыста.

— Пекарь высказал мне, что ты своровала булки, — разочарованно говорит он. — Мне было стыдно за тебя.

Я опускаю голову. Отец готов говорить только после наказания, это словно продолжение пытки. Сначала он терзает мое тело, а после берется за душу.

— Прости, отец…

— Я разочарован, что ты так плоха, — цокает он языком. — Я дал тебе легкое задние, Айрин, твои братья и сестры запросто с ним справились. Своровать пару предметов из лавки. А ты такая растяпа.

Опускаю голову. Мои братья и сестры… Такие же сироты, попавшие в руки Шархату. Кого-то он купил, кого-то нашел. Приютил, назывался отцом… А после потребовал плату.

Он обучал нас ремеслу, которым сам владел в совершенстве. Мы должны были воровать для него.

Конечно, когда дети узнавали, что именно стоит за этой ложной улыбкой и неискренней заботой, они пытались бежать… Вот только он держал нас всех на коротком поводке и наказывал за каждый проступок, самым страшным из которых была попытка к бегству.

— Я буду стараться вас не разочаровывать, — говорю дрожащим голосом, все еще рассматривая носки своих ботинок.

— Охотно верю, Айрин.

Он подходит ко мне и кладет руку на голову, я вздрагиваю, но терплю.

— Охотно верю, — повторяет он. — Иначе мне придется найти тебе другое применение. Каждый должен работать, доченька, и только от тебя зависит, где именно.

Вспоминаю про Софию, самую взрослую из нас. Она уже стала девушкой, вот только не преуспела в ремесле отца… Поэтому он нашел ей другое применение…

К горлу подходит тошнота.

— Я обещаю, отец, я буду стараться.

Поднимаю глаза сквозь страх, чтобы заставить его поверить. На небритом лице появляется тень улыбки.

— Иди, Айрин, к братьям и сестрам, пусть приложат к спине холодный компресс.