Ближняя Ведьма - Виктория Шваб

У меня по спине бегут мурашки.

– Ты о чем это? – медленно спрашиваю я.

Прежде чем ответить, Отто смотрит на меня долгим тяжелым взглядом.

– Если сестрицы не выдадут парня добровольно, мы его заберем силой.

С этими словами он поднимается из-за стола и ураганом вылетает с кухни. Я бегу за ним в коридор, но дядя уже за дверью, и его поглотила темнота. У меня в груди все сжимается в такой тугой узел, что я начинаю задыхаться. Хочется броситься за ним, а лучше не за ним, а на восток, до рощи, потом вверх по холму, к дому сестер и Коула.

– К утру, – сказал дядя. Я стараюсь успокоиться. Вопросов столько, что от них у меня начинает кружиться голова, и я стою на крыльце, убеждая себя, что сумею найти способ все уладить. Чьи-то пальцы касаются моей руки – это мама, твердо, но ласково она тянет меня в дом.

Мама скользит по кухне, прибирая за Рен. Я, вспомнив о записке на оконном раме, спешу в спальню. Ветер прижимает бумагу к темному стеклу. Одним прыжком я оказываюсь рядом, приоткрываю окно, умоляя его не скрипеть слишком громко, и успеваю схватить записку раньше, чем ветер, не дав ей улететь в ночь. На клочке всего два слова, тонким неровным почерком.

Надо встретиться.

Я вожу пальцем по торопливо нацарапанным буквам. От этих слов у меня странно щемит сердце и снова хочется выйти подышать свежим воздухом. Что-то, и сами слова, и чутье, подсказывает мне, что записка от Коула. Когда он успел ее оставить? Я шумно вздыхаю – в этом вздохе озабоченность пополам с радостью – и запихиваю клочок бумаги в карман платья.

Только сейчас заметив, что на ногах у меня до сих пор отцовские башмаки, я сажусь на кровать и собираюсь разуться, как вдруг слышу негромкие шаги.

– Лекси, холодно, – звучит у меня за спиной. Я улыбаюсь и оглядываюсь.

– Ты права, птичка моя, – говорю я Рен и плотно закрываю окно, – Давай закроем его получше и больше не будет открывать, ладно?

Кивнув, Рен протягивает мне ладошку. Я беру сестренку за руку и позволяю ей отвести себя на кухню.

* * *

Ночь сегодня все никак не настает.

Записка Коула жжет мне карман, и я слоняюсь по дому, пока в маминой комнате не гаснет свет. Тогда я подхожу к Рен, она уже в постели, но не спит. Подоткнув старенькое стеганое одеяло, я ласково ерошу ей волосы. Старый дом потрескивает – это из него выходит дневное тепло.

– Надеюсь, они не вернутся, – зевнув, говорит Рен. – Я устала. Не хочу играть. – Она свернулась клубочком, но не сводит глаз с окна. Я глажу ее по голове.

– Все будет хорошо.

– Ты обещаешь? – спрашивает Рен. Она вытянула руки, на одной по-прежнему привязан амулет сестер, от него пахнет мхом и землей, и луговыми цветами. Беру ее тощие лапки в свои руки и подношу к губам. Задумываюсь, подбирая нужные слова.

– Я обещаю, что все это улажу, – шепчу я в пространство между ее ладошками. Рен откидывается на подушку. Руки с моими словами она так и держит ковшиком.

– И вот еще что, Рен, – продолжаю я, присаживаясь рядом с ней на кровать, – что бы ни случилось, до утра не вылезай из кровати. А если снова услышишь своих друзей, не обращай на них внимания. Это нехорошо с их стороны – приходить к тебе по ночам.

Рен крутится, устраиваясь под одеялом.

– Я не шучу, – предостерегаю я, а она уже накрылась с головой, виднеется только макушка.

Я жду, глядя на огонек свечи.

Убедившись, что Рен спит, я поднимаюсь, и комната покачивается. А может, это я покачиваюсь, от усталости и недосыпа. Наконец стены и пол встают на место. Я провожу по бедру, проверяя, на месте ли отцовский нож. Поцеловав Рен в макушку, я открываю окно и выпрыгиваю. Потом закрываю раму, захлопываю ставни и, обернувшись, вглядываюсь в ожидающую меня ночь.