Магистраль - Евгений Прошкин

На экране дети лепили снеговика.

— Зима, Ирочка, — возразил Олег с садистским удовольствием.

Он снова переключил программу — снова удачно: бульдозер сгребал колотый лед в огромную кучу.

— Зима, милая, зима… — проговорил Шорохов. — Праздники на носу. Елка, шампусик… Погода только фиговая. Холодно.

Олег беспомощно оглянулся на камеру, и сразу, будто этого — то ли слова, то ли взгляда — от него и ждали, в комнату вошел Василий Вениаминович.

— Благодарю, Шорох.

— Да за что?…

— В принципе не за что. Скажем, за искреннее желание помочь ближнему.

— Срезалась?…

— Ты же сам видишь. — Лопатин, сняв шляпу, скрылся на кухне.

Олег поплелся за ним, Рыжая тоже вроде засобиралась вставать, но как-то неспешно.

— Я не согласен, — заявил Шорохов, усаживаясь через стол от Лопатина. Рядом получилось бы слишком интимно: табуретки на пяти квадратных метрах стояли плотно, двигать их было некуда. — Ситуация спорная, Василий Вениаминович, не правда ли?

— Нет, не правда. Я для себя все выяснил, и этого достаточно.

— Критерии не определены. Кому-то, например, может показаться, что…

— У нас не Олимпиада, Шорох, — оборвал Лопатин. — Критерий один, его определяю я.

Олег молча покрутил в руках пачку «Явы», затем вытряс из нее сигарету, но тут же бросил на стол и достал из кармана «Кент».

— Я вот что хотел спросить, Василий Вениаминович… Рыж… Ирина скоро займет свое законное место. А тот, кто все это время ее дублировал…

— Не шифруй, мы ее сейчас закроем. Окончательно.

— Что будет с ее клоном? Не могут же они дальше вдвоем…

— В расход, — коротко ответил Лопатин.

— Что?… Они же, как люди! — воскликнул Шорохов.

— Почему «как»? Люди и есть. Обычные люди. — Он положил голову на сцепленные пальцы, борода встопорщилась и нацелилась на Олега. — Когда кушаешь телятину, не стоит думать о телятах. Не связывай эти вещи — вредно для желудка. — Глядя, как закуривает Олег, Лопатин вытащил трубку, но набивать ее не стал. — В каждом деле есть свои издержки, Шорох. Большая пила — большие опилки.

— Щепки… — машинально поправил тот.

Рыжая, то ли проголодавшись, то ли осознав, что у нее дома сидят два посторонних мужика, все-таки соизволила выйти из спальни — одергивая на животе жилетку и загребая ногой рваный тапок.

— Ее прошлое — это ее проблемы, — сказал Олег. — А в школе она не глупее других была.

— Другие мне тоже не понравились, — отозвался Лопатин.

— Подвиньтесь, папаша… — Рыжая пихнула его коленом в спину и, пробравшись к холодильнику, извлекла оттуда хвостик копченой колбасы.

— Как не понравились? — оторопел Шорохов.

— Наша Прелесть сегодня ночью потрудилась ударно. Я всех посмотрел и всех забраковал.

— И какие же там были претензии?

— Разные. Ну, засиделись мы с тобой… — Лопатин пригладил бороду и убрал трубку. — Пора, Шорох.

— Погодите! Иванов на чем засыпался?

— Хватит меня допрашивать!

— Это личное, Василий Вениаминович. У нас с ним в школе большие нелады были, и мне просто интересно. С ним, наверно, такая же история? — Олег показал глазами на жующую Ирину. — Бабы, водка, музон?…

— Такая же… — нехотя ответил Лопатин. Шорохов отвернулся к окну.

Спиртное Иван Иванович, по его собственным утверждениям, игнорировал. На базе это проверить было трудно, но Шорохов не сомневался, что так оно и есть, пьяного Иванова он не мог и представить. С женщиной Иван Иванович пал, когда иные уже познали в группе всех и пошли познавать по второму кругу. Что же касается музыки, то к любым ее проявлениям Иванов был глух.

«В школе операторов он учился, — отметил Олег, — но, кроме меня, его никто не помнит».

Шорохов уже привык периодически обнаруживать у себя мелкие провалы, но это было что-то иное; противоположное.

«И это скорее плохо, чем хорошо», — подытожил он чьими-то чужими словами.

— О чем речь? — запоздало поинтересовалась Рыжая.

— Девка безумная, это да, — сказал Олег. — Но в школу-то ее взяли…

— Туда много кого берут… — Лопатин хлопнул себя по коленям и встал. — Последнее время все больше швали попадается… Да, — вздохнул он, оборачиваясь на Ирину. — Одна шваль.

Тренькнул курок станнера, и Рыжая, прислонившись к холодильнику, осела на пол. Затем беззвучно сработал корректор, и визит незнакомцев исчез из ее жизни, как до этого исчезла школа.

Лопатин подтолкнул Олега к двери. Техники и двое «санитаров» были уже в квартире.

— Она их увидит, и ее придется закрыть еще раз, — проронил Шорохов.

— Еще не раз и не два, — ответил Лопатин. — Пока с легендой все не утрясется… Это не совсем просто.

Олег спускался по лестнице, а в голове все вертелась одна и та же фраза. Он ведь тоже пришел в Службу недавно, а значит, «шваль» — это в определенном смысле и про него. Олег внутренне сопротивлялся, но аргументы попадались какие-то неказистые.

Жизнь до школы он вспоминал с трудом и без особого желания. Двадцать семь лет, и двадцать восемь специальностей — из них ни одной профессии. Месяц тут, годик там… Немножко бармен — ровно настолько, чтобы не путать текилу с абсентом. Немножко валютный кассир: рубли и евро в ультрафиолете светятся по-разному…

Писал стихи и верил, что это серьезно. Собирал компьютеры, но получалось хуже, чем у китайских зэков.

Он многое знал и умел, но все это знал и умел любой. Он и жил как-то по чуть-чуть, и даже память об этой жизни была поверхностной, почти ненастоящей. Двадцать семь лет, со скидкой на бессознательное детство — лет пятнадцать. Тоже немало… Да еще как немало-то! Пятнадцать лет тумана. Не каждому такое дается… Наркотикия? Нет. Пробовал кое-что легенькое… Только пробовал. Чтобы втянуться, не хватило целеустремленности.

Странно, но простое слово «холодно», сказанное Асей вскользь и между прочим, вызывало у Олега больше переживаний, чем все его смутные пятнадцать лет. Или даже двадцать семь… Тот приснившийся комар и то простое слово — они были как вспышка, после которой началось что-то осмысленное. Неужели вербовщики из Службы могли пройти мимо? «Эта работа изменит твою жизнь к лучшему…» Неужели они могли его не заметить? «В твоих руках будет власть…» Могли оставить его погибать «…и увидишь, что будущее уже состоялось». …бросить его там, в толще бетонного столба…

— Чего пригорюнился? — спросил Лопатин, выходя на улицу. — Ирину жалко?

— Кого?… А-а… Нет, все-таки, Василь Вениаминыч, я считаю этот тест вредным, — сказал Олег.