Крепость души моей - Андрей Валентинов

– Ничего, – Александр Петрович отстранил могучую длань Шамиля. – Все в порядке. Переволновался, наверное.

Чисоевы переглянулись.

– Все из-за тебя, – буркнул Шамиль. – Старый человек, уважаемый человек! Идемте отсюда, Сан Петрович. Правильно вы сказали, пусть теперь Артур думает. Не маленький он, сообразит.

– Не уходи, брат!

Артур опустил голову, вдохнул поглубже:

– Не уходи, послушай. И вы все слушайте! Меня, Чисоева, слушайте!..

Громом ударил голос. Легким шелестом ответило эхо.

– Спросили меня о грехах моих. О том, за что Он на меня прогневался. Не тайна это, сразу понял, сразу догадался. Потому и взбесился, как пес!

Выгнулся дугой, уставился в черный зенит:

– Слышишь, да? Видишь, да? Много грехов у Артура Чисоева. Какой мужчина без греха? Но это пустые грехи, легкие. Как я Чисоевым стал? Железным Артуром? У одного – родичи, у другого – золото в кубышке. А у меня что? Спорт был, слава была, титул чемпионский был. У тебя, брат, таких титулов много, не сосчитаешь. А у меня – один, да и тот краденый.

Дрожа всем телом, Артур отвернулся от неба. Посмотрел брату в глаза:

– Турнир помнишь? Памяти отца, памяти Рустама Чисоева? Всех я победил, всех заломал. Если бы не турнир, не пошел бы я дальше, не стал бы Железным. Какая река у Цезаря была, Александр Петрович?

– Рубикон, – еле слышно ответил старик.

– Вот! Турнир памяти отца – мой Рубикон, как у римского Цезаря.

У Шамиля отвисла челюсть:

– О чем ты, брат? Твоя победа, чистая победа. Назаренку заломал, Зайца заломал, красиво заломал. Честно победил! Это я слабину дал, коньяка, дурак, выпил. Сам виноват, вместе пили…

Артур застонал:

– Нет! Я, тварь поганая, чай пил, понимаешь? Чай! Тебе улыбался, коньяку подливал, брата старшего спаивал. О тебе думал? Об отце покойном? Нет! О том, чтобы первым стать, думал. Хотел из-за твоей спины выйти, обогнать, Чисоевым Первым назваться!..

Закаменел лицом, на колени опустился.

Дрогнула твердь…

– Это и есть мой грех, брат. За него и карают, меня – и всех моих, до последнего колена. Простить не прошу, не простится такое. Но ты знай, брат. И все пусть знают. Все!

Тихо, очень тихо…

Ночь.

Чисоев-старший закусил губу, скривился, как от боли:

– Брат!..

– Минуточку! – плетью ударил чужой голос.

Ночь плеснула огнем.