Крепость души моей - Андрей Валентинов

– Вы, Александр Петрович, прямо Красная армия из «Мальчиша Кибальчиша», – художник поморщился, растирая запястье. – Хреново, знаете ли, когда проводами вяжут.

Он оглянулся, скользнул взглядом по бревну – вкопанному на треть, еле заметному в густом мраке.

– Кстати, будет возможность, полюбуйтесь. Один в один рожа получилась. Громовержец Бечед, чтоб он пропал! Хоть сейчас в Эрмитаж… Нет, заявление писать не стану. Почему? Из пошлых меркантильных соображений. Заплатили отменно, а под суд наш горный орел все равно не попадет. Откупится – и меня вспомнит.

Одернул мятую штормовку, наклонился к самому уху:

– В сарае у них парень связанный, охранник. Меня-то освободить обещали, как все кончится, а его, Васю, чуть ли не съесть собираются. Блин, народные обычаи!

Во двор пустили троих – старшего Чисоева, учителя и майора. Коля-псих, просочившись непрошенным, со всех ног устремился к валуну, утонувшему во тьме. Взвизгнул отчаянно, вернулся, врезал пяткой по равнодушному бревну:

– Идолы! Кумиры! Горе вам, гришныкы!

Психа трясло:

– Зныщыть, спалыть! Инакше вас пэрэвэртэнь визьме!

– Что делать будем, Сан Петрович? – Шамиль не слушал Колю. Стоял растерянный, поникший. – С ментами я договорился, уедут. Если, конечно, уважаемый Валентин Иванович…

Лысый художник, фыркнув, отвернулся.

– Эх, нехорошо вышло, совсем нехорошо. Но, вроде, не пострадал никто, да? Все живые, все здоровые…

Из темноты донеслось возмущенное «бе-е-е-е!».

– И баран жив-здоров. Уходим, Сан Петрович, дорогой?

Учитель глянул вверх, в синюю бездну неба. Напоролся на солнечный луч, зажмурился. Бывает так, что ночью солнце видишь. Когда старый, всякое бывает.

«Авраам сказал: Бог усмотрит Себе агнца…»

– Позови брата, Шамиль.

С высоты идол-кумир казался вкопанной в землю спичкой. Жертвенник-валун походил на стертую пемзу. Люди же, едва заметные, оставались самими собой – упрямыми, своевольными грешниками. Таких ничего не стоит раздавить, вмять в сухую землю, смешать кровь с пылью.

Убедить – труднее.