Ловец душ - Аарон Дембски-Боуден

Будет очень жаль потерять пророка, если не сработает.

— Господин, — обратился к нему один из смертных офицеров.

Со слабым проблеском интереса Вознесенный отметил, что человек все еще носит свою старую имперскую форму, хотя прошло уже более десяти лет с его появления на «Завете».

— Говори.

— Сервиторы в пятом ангаре докладывают, что один из «Громовых ястребов» готовится к запуску. Пилот катера запрашивает разрешение на взлет.

Вознесенный снова кивнул. Он этого ожидал.

— Разрешаю.

— Сервиторы также докладывают, что экипаж «Ястреба» — не Астартес.

— Я же сказал, дайте им разрешение на взлет, — хрипло проклекотал Вознесенный.

С его клыков потянулись нити слюны.

— К-как скажете, милорд.

Измененный варпом Астартес обернулся к сервитору-артиллеристу, с которым говорил раньше.

— Все готово, господин, — пробормотал сервитор.

— Огонь!

Корабль содрогнулся еще раз, сильнее, чем прежде.

— Еще бы немного — и врезали прямо по нам, — мрачно буркнул Ксарл.

Стабилизаторы брони включились, но ему пришлось практически вцепиться в стену сводчатого перехода, чтобы удержаться на ногах. Первый Коготь отступил к командным палубам. Астартес больше не пытались пробиться сквозь толпу убегающих людей. Здесь, во тьме коридоров, переплетающихся под мертвым мостиком, Повелители Ночи вложили клинки в ножны и прикрепили болтеры к набедренным магнитным зажимам. Освещение в этой части корабля погасло после убийства лорд-адмирала и ранения, нанесенного машинному духу «Меча». Четыре пары багряных глазных линз горели во мраке, различая все с кристальной ясностью.

Когда дрожь корабля унялась до прежнего уровня, аудиодатчики в шлеме Талоса уловили слабый, приглушенный расстоянием звук: несколько раз лязгнул металл.

— Вы это слышите? — спросил Ксарл.

— Переборки герметизируются, — определил Кирион.

— Двигайтесь быстрее, — приказал Талос, и отряд сорвался на бег, грохоча подошвами тяжелых ботинок по стальной палубе. — Как можно быстрее!

В правом ухе чуть слышно прозвучал знакомый голос:

— Господин?

Повелители Ночи мчались сквозь мрак. По пути им пришлось несколько раз свернуть и отбросить с дороги двух-трех смертных, в панике пытавшихся укрыться в сумрачных переходах.

— Мы, — выдохнул Талос в микрофон вокса, — используем частоту «Кобальт шесть-три».

— «Кобальт шесть-три», принято, господин.

— Подтверди наши координаты.

— Показания локатора выведены на экраны. Руна лорда Узаса мерцает и отображается нечетко. И… господин, корабль разваливается на части. Восемьдесят процентов повреждений пришлись на…

— Не сейчас! «Завет» произвел залп?

— Да, господин.

— Я так и думал. Мы пытаемся выйти к палубе, находящейся ближе всего к пробоине.

Пауза затянулась на пять секунд. Шесть. Десять. Талос представил, как его слуга впился взглядом в гололитическую схему гибнущего гранд-крейсера, следя за перемещающимися по коридорам значками идентификационных рун Первого Когтя.

Двадцать секунд.

Тридцать.

И наконец-то…

— Господин!

Корабль тряхнуло так сильно, что Кирион и Узас полетели на пол. Талос пошатнулся, оставив вмятину в переборке там, где его шлем столкнулся с металлом. Корабль доживал последние секунды. Никаких сомнений.

— Господин, стойте. Стена слева от вас. Пробейте ее.

Талос не колебался. Стена — выглядевшая точно так же, как и все остальные стены, вдоль которых они неслись в своем броске по темным командным палубам, — разлетелась на куски под выстрелами четырех болтеров.

За стеной несколько секунд плясал огонь.

За полосой огня не было ничего — лишь бесконечная ночь открытого космоса, жадно втянувшая в себя четырех воинов.

Его захлестнула боль.

Талос взглянул вниз… вверх… на планету под ним… над ним. Угрюмый каменный шар цвета ржавчины, кое-где подернутый тонкими струйками облаков. Интересно, каков на вкус тамошний воздух?

Мимо него проносились звезды, но Астартес смотрел на них, не видя.

Затем в поле зрения вплыл медленно вращающийся собор — дворец с разноцветными витражами, увенчанный тысячей шпилей… корма полыхающего «Меча». Но Талос не видел и этого.

На мгновение его поглотила тьма, милосердно приглушившая боль. Когда забытье прошло, он ощутил вкус крови во рту, а глаза обжег блеск бегущих по экрану визора тревожных рун. Он попытался связаться по воксу с Кирионом, Ксарлом, Септимусом… но не смог вспомнить, как это делается.

Боль вновь вспыхнула у него в голове, словно зарево восходящего солнца. В ушах зазвучали голоса.

«Броня: вакуумная герметизация», — гласила одна из рун. Талос попробовал пошевелиться, но не был уверен, что это удастся. Он не ощущал ни малейшего сопротивления среды, не чувствовал движения — до такой степени, что не мог понять, движется ли вообще.

Мир снова перевернулся. Показались острые иглы звезд и осколки металла, кружащиеся неподалеку. Было трудно сфокусировать зрение, и это встревожило Талоса больше всего. Одна из глазных линз потемнела: тусклые руны едва проступали на размытом черно-красном фоне. Кровь, осознал он. Кровь натекла в шлем и замарала линзу.

Среди шума и сумятицы в воксе выделился и окреп один голос. Это был Ксарл, который сыпал проклятиями, то и дело поминая кровь.

Поле зрения сместилось, и Талос увидел Ксарла. Боевой брат плыл в пустоте, и трофейные черепа кружились вокруг него на цепях, словно дюжина лун. Талос ощутил удар и побежавшую по броне дрожь — это рука Ксарла врезалась в его нагрудник.

— Поймал его, — проворчал Ксарл. — Поспеши, раб. У меня вместо ноги какое-то адское месиво, и кровь заливает доспехи.

Из пульсирующей тьмы донесся голос Септимуса:

— Я подлетаю.

— Ты подобрал остальных?

— Да, господин.

— Подтверди, что Узас на борту.

— Да, господин.

— Эх, — Ксарл понизил голос, — какая досада.

Теперь кровь залила уже обе линзы. Окончательно ослепнув, Талос сжал запястье брата. Воин медленно приходил в себя. Хоть он и не мог видеть, абсолютная тишина и невесомость рассказали ему все, что нужно было знать. Он находился в открытом космосе и, обездвиженный, бесконтрольно вращался во мраке.

— Это, — процедил Талос сквозь стиснутые зубы, — была самая идиотская идея, когда-либо приходившая мне в голову.

— Я рад, что ты еще жив, — хохотнул Ксарл, но смех его прозвучал отрывисто и напряженно. — Надо было видеть, как ты приложился башкой на выходе с корабля.