Русский фронтир - Алексей Волков

– Ну, от вас, батюшка, я этого не ожидал.

Станичный атаман был сердит, и отец Григорий стыдливо отвел взгляд в сторону.

По всем канонам полагалось бы наоборот, чтобы священнослужитель, нет, не распекал, но отечески наставлял мирянина и указывал ему на грехи, да чего только не случается в жизни! Хоть священник не подчиняется мирским властям, должен же его кто-то одернуть! За неимением поблизости епископа приходится этим заниматься хотя бы обычному атаману. Все же есаул и Анненский кавалер.

Статью Бакланов здорово напоминал отца Григория. Такой же крупный, крепкий, разве что, согласно уставу, не имел бороды, а одни только усы, да не выпирал вперед живот.

– Ну, всем же было ясно сказано, как вести себя по отношению к местным жителям! Вам же, как имеющему сан, подобное вообще объяснять не надо! Вы же пример смирения всем казакам подавать обязаны! Ладно, люди у нас спят и видят, как бы чего прикарманить! Ну, так это… – Атаман умолк, позабыв, что же хотел сказать подобным примером.

Да и не в краже обвинял он священника. Уж в подобном отец Григорий был чист. Казаки, между прочим, тоже. Они старательно подбирали на поле боя любой трофей, особенно любили нападать на обозы врага, но воровством гнушались. От своих же попадет!

– Это… Терпимей надо быть! Терпимей! – Бакланов обрадовался, словно ребенок, счастливо найденному слову. – Мне же теперь рапорт по команде писать придется, хотя вы мне не подчинены. Василий Алексеевич специально велел обо всех случаях столкновения с местными докладывать ему лично, не делая скидок ни для кого. До епископа же дойдет! Хотя, – с некоторой досадой дополнил атаман, – епископу и без меня напишут. Тот же монах. Да еще растрезвонит дело по всей округе так, что как бы чего серьезного не вышло.

Он с досадой потянулся к голове, пытаясь сорвать с нее шапку и шмякнуть ею об пол, но из уважения к сану собеседника головной убор был предусмотрительно снят, и движение пропало втуне.

Отец Григорий все это время угрюмо молчал, и только громкое сопение выдавало его волнение.

– Ну, нельзя же так! – воскликнул Бакланов. – Какой пример вы подаете пастве?

– А чего он заявил, будто Дух Святой исходит не токмо от Бога-Отца, но и от Бога-Сына? – вдруг обиженно выдавил священник и засопел опять.

– По-вашему, это повод человеку в морду дать? – вопросил есаул и воздел очи вверх, будто искал там ответа на свой вопрос.

– Каюсь, ибо грешен вельми, – вздохнул Григорий. – Не удержался. Да кто ж знал, что сей аспид в человеческом обличье опосля с пола подымется и мне в бороду вцепится? Да так, что едва всю не выдрал!

И он выпятил вперед свою бороду. Но она была в таком беспорядке, что судить о понесенном священником ущербе было трудно. Вот пошедший всеми цветами глаз – дело другое, но о нем Григорий не помянул.

Тоже невидаль – глаз подбили! Синяк, он что, он пройдет…

– Но начали-то драку вы! – обличающе произнес Бакланов.

Пусть он не один раз выпивал со станичным батюшкой, когда-то крестил у него своего сына и вообще находился в хороших отношениях, но долг службы – превыше всего. Сказано: местных не задирать и их веру не трогать, значит, так тому и быть.

– Но опосля его слов! – запальчиво выдохнул Григорий. – Он первый начал нашу веру хулить, а свою непотребную восхвалять!

– Да поймите, отче, не они к нам, а мы к ним пришли. И негоже нам тут в одночасье порядки менять. Ну, не басурмане, чай! Тоже во Христа веруют, разве чуть иначе!

Как человек простой, атаман особо не вдавался в тонкости веры. Сам он был православным, жизнь готов был положить за храм, но, побывав в походах, понимал, что каждый народ имеет право жить по собственному желанию.

– А глаза им открыть, по-вашему, не надо? – возразил священник. – Думаете, монах просто так приезжал да еще наш язык выучил, подлюга! Нет, он наших же казаков в католичество перевести хотел. И мало того, лжесвидетельствовал при этом, утверждая, что сам наместник не возражает подобному святотатству. Так сколько же я мог терпеть? День слушал, другой слушал, но всему есть границы!

– Ну а выпито вами на пару при этом было сколько? Чаю – ведра по два на брата. Вон, сивухой-то до сих пор прет так, что хоть закусывай!

– Какое по два! – возмутился Григорий. – От силы полтора на двоих. За три дня. Правда, с ночами. Но хлипковат Доминик пить. По два раза на день засыпал – пушкой не поднимешь!

– Вас перепьешь! – хмыкнул атаман с некоторым оттенком гордости.

Сам он еще был способен на такой подвиг да кое-кто из казаков, но человеку постороннему, тем более – иностранцу, тягаться с отцом Григорием было самоубийственно.

Отец Григорий в ответ лишь вздохнул. Душу его терзали две малосовместимые вещи – несколько запоздалое чувство раскаяния за случившееся с гостем по его вине и желание несколько поправить здоровье. Но если последнее было еще достижимо по приходу домой – должно же было что-то остаться после совместных посиделок представителей двух ветвей христианства, – то загладить свою вину было намного труднее.

Оно, конечно, не согрешишь, так и не покаешься, но все-таки пускать священнику в ход кулаки… Еще хорошо, что не убил в запале. Силы-то немереные.

Стыдно-то как, прости Господи!

Главное – во всем есаул прав. Столько сил тратить на проповеди добра, а самому сорваться и заняться мордобитием, подобно простому мужику! За такое и сана можно лишиться.