Игрушка Двуликого - Василий Горъ

Таковой не оказалось. Ни на правой руке, ни на левой. Зато сами руки, явно привычные не к перу, а к топору[93], заставили юношу увериться в первоначальной оценке гостя – Кот был воином. И воином не из последних.

Как разговаривать с вояками, пусть даже и отставными, Бельвард знал. Поэтому немигающим взглядом уставился Орману в переносицу и скомандовал:

– Говори!

Вытягиваться в струнку «воин» не стал. И сводить вместе пятки тоже – вальяжно заложил большие пальцы за пояс и неожиданно низким голосом сказал:

– Я представляю купеческий дом братьев Зарнади из Скара…[94]

…Слушая Кота, Бельвард ломал голову, пытаясь понять, чем скарцы могли заинтересовать его маменьку, и не находил ни одной весомой причины: купеческий дом братьев Зарнади не входил в десятку самых известных торговых домов Норреда, не являлся поставщиком королевского двора Чейвара Громогласного[95], а патент, дающий право на ведение дел в Вейнаре, получил только в этом листвене! Да что там патент – вместо того, чтобы хоть что-то продавать, «торговый» дом собирался строить и содержать постоялые дворы. Причем самые обыкновенные и расположенные абы где: одиннадцать из четырнадцати заведений, уже имеющихся у Зарнади, находились не в городах, а на трактах, а три оставшихся – рядом с родовыми замками владельцев не самых известных ленов Норреда…

«Зачем они ей? – думал он, глядя на воина, жестикулирующего, как заправский купец. – Да еще настолько, что она приказала сделать ВСЕ, что они попросят?»

Ответ не находился. Никакой. А Кот, словно не замечая того, что у Бельварда постепенно портится настроение, продолжал заливаться пересмешником – сначала крайне путано и многословно рассказывал об интересах своих хозяев, затем добрых минут десять сравнивал законы Норреда и всего остального Горгота, упирая на то, что в их королевстве зарабатывать деньги намного легче, чем где-нибудь еще, и перешел к делу только тогда, когда услышал повелительный рык:

– Достаточно! Что именно тебе от меня нужно?

– Леди Марзия, дай ей Вседержитель долгих лет жизни, разрешила мне выбрать любое место для двух постоялых дворов… – выделив интонацией слово «любое», сказал Кот, ничуть не испугавшийся его вспышки. И сокрушенно вздохнул: – Увы, оказалось, что эти места уже заняты: в Бочагах – жилым домом, а в Туманном Овраге – гончарной мастерской…

– И?

– Несмотря на то что предложенные нами суммы вдвое превышают стоимость и самих строений, и прилегающих к ним участков, их хозяева заупрямились – напрочь отказываются их продавать!

Бельвард пожал плечами:

– Предложите три цены… Или четыре… Если, конечно, вам нужны именно эти места!

Улыбка Кота превратилась в оскал:

– Зачем тратить лишнее, ваша милость? Услуга, которую мы оказали вашей маменьке, стоит НАМНОГО БОЛЬШЕ…

Юноша оказался на ногах чуть ли не раньше, чем сообразил, что это могла быть за услуга.

– Они согласятся! Даю Слово!!!

…Через два часа после выезда из родового замка Бельвард знал все, что Орман рассказал его матери. И даже больше. Поэтому пребывал в расстроенных чувствах: в отличие от своего двойника, владевшего посохом ничуть не лучше несмышленого ребенка, настоящий Бездушный был настоящим Мастером. Ибо умудрился справиться с десятком воинов, пытавшихся похитить жену побратима Неддара Латирдана. Причем сделал это в одиночку, ночью и на крошечной площадке Орлиного Гнезда рода Аттарков!

В том, что все десять воинов, павшие от руки Нелюдя, были подготовлены лучше некуда, юноша не сомневался – за этим похищением чувствовался след государства. А в тайных службах безруких обычно не держали.

«В каждом Бездушном живет частичка Двуликого… – мысленно повторял он строки из Изумрудной Скрижали[96]. – У тех, кто только-только встал на путь служения Богу-Отступнику, она маленькая, чуть больше пшеничного зернышка. Бездушные, прошедшие половину Пути, несут в себе частичку с кулак ребенка. А самые сильные и преданные превращаются в один большой сосуд под божественную сущность. И иногда принимают в себя своего Хозяина… Справиться с Бездушным, ставшим вместилищем Двуликого, может только Вседержитель. А любого другого Нелюдь ввергнет в Бездну Небытия…»

Нет, Бельварда пугала не возможность оказаться в Небытии или быть проклятым Посмертным Проклятием Бездушного – он бесился из-за того, что мог уйти, НЕ ОТОМСТИВ. Попытки успокоить себя тем, что Бездушный тяжело ранен, а значит, не сможет нормально сопротивляться, тоже не помогали – Бельвард понимал, что Меченый выйдет из сарти рода Аттарк только после полного выздоровления. То есть тогда, когда будет в состоянии принять в себя Двуликого!

«В две пятерки мы его, пожалуй, не возьмем… – уже подъезжая к околице Туманного Оврага, подумал он. – Да-а-а, с ядом было бы полегче…»

Увы, пользоваться ядом маменька запретила. Наотрез. И воспоминания о том, как это было, злили ничуть не меньше, чем мысль о том, что Бездушный скоро встанет на ноги.

– А что, если его взять и отравить? – глядя на носки своих сапог, негромко выдохнул Бельвард. И, услышав приближающийся шелест платья, похолодел: раз маменька не ответила сразу, значит, она разозлилась.

Так оно, собственно, и оказалось – через десяток ударов сердца в поле его зрения вплыл расшитый кружевами желто-серый подол, за ним – золотистый поясок, украшенный причудливой вышивкой, а еще через два под подбородок юноши уткнулся острый, тщательно отполированный ноготок:

– Что Ты Только Что Сказал?!

Плохо сдерживаемое бешенство, горящее в глазах леди Марзии, пугало до дрожи в коленях. И заставляло коситься на Бера, неслышной тенью возникшего за ее плечом.

– Э-э-э… я подумал, что… э-э-э…

– Хватит мямлить!!! – рявкнула мать. – Говори так, как подобает мужчине!!!

– Раз Бездушный почти прошел свой Путь, значит, он очень силен. И может принимать в себя Двуликого… – стараясь не трястись от страха, затараторил Бельвард. – Поэтому чем устраивать на него засаду и надеяться на то, что его удастся подстрелить или зарубить, имеет смысл подкупить подавальщицу на первом попавшемся на его пути постоялом дворе и с ее помощью подсыпать ему в ви…

– Ты что, совсем дурак?! А если это вино выпьет не он, а Мэйнария д’Атерн?!

– Значит, не повезет еще и ей…

Хлесткая пощечина обожгла правую щеку и раскаленным гвоздем отдалась в пустой глазнице.