Сильные. Книга 2. Черное сердце - Генри Лайон Олди

— Начнешь снова, — предупредил я, — поссоримся. Понял?

— Я понял, Юрюн Уолан. Не хозяин, не слуга, но вы всегда можете рассчитывать на меня. Вам надо смыть с себя желудочный сок. Тогда ваше тело быстрее исцелится.

— Тебе, кстати, тоже умыться не повредит.

— Благодарю за заботу.

К речке мы спускались, как два калеки, поддерживая друг друга. Нас качало из стороны в сторону, колени подкашивались, камни выворачивались из-под ног. Баранчай держал меня, пока я мылся, потом я его. А когда мы, охая и кряхтя, взобрались обратно по склону...

— Мотылек!

Конь прижался ко мне горячим боком. Умница! Вода в речке текла ледянющая. После купания меня бил озноб. Мотылек меня согрел, но я все равно дрожал от холода. Погодите! Дрожал не я. Дрожал мой конь. Стриг ушами, всхрапывал, мотал головой, косил налитым кровью глазом. И что там? Ну, осыпь. Валуны. Три холмика. Меж камнями торчат изломанные сухие стебли. Ничего особенного. Разве что вонь...

Эта вонь была иной, чем в колодце: душный, приторный смрад мертвечины. Мы с Баранчаем переглянулись. Дыры в слуге почти затянулись. Лицо его подергивалось странным образом. Из виска проросли шипы: короткие, острые. Правый глаз полыхнул радугой, засветился. Погас, помутнел...

— Идем, глянем?

Он кивнул.

Никакие это оказались не холмики. И не стебли. Три серо-бурых трупа, покрытые неприятного вида жесткими волосками, в окружении суставчатых лап, похожих на сломанные древки копий. Кривые жвала. Россыпь угасших глаз. Я не поленился сосчитать: у каждой твари их было восемь. Значит, мне не почудилось!

— Пауки!

— Паучихи, — уточнил Баранчай.

Одно из самых приятных зрелищ в моей жизни — три раздутых полусъеденных трупа паучих.

— Твоя работа?

Мотылек попятился: «Эй, хозяин?! Чтобы я такую дрянь ел?!» Ну да, верно: даже разделайся мой конь с паучихами, есть их он бы точно не стал. Местное зверье обглодало? Я пригляделся к смердящим останкам, отмахиваясь от жирных зеленых мух, жужжавших над падалью. Следы зубов имелись. Ох, имелись! Видал я остатки трапезы волков, рыси, лесного деда. С паучихами расправилась тварь покрупнее.

— Кто здесь? Выходи!

Никого. И все же затылком, спиной я ощущал чужое присутствие.

— Тут не стоит задерживаться, — обернулся я к Баранчаю.

— Вы совершенно правы, Юрюн Уолан. Но я не успел разведать дорогу к жилищу Уота Усутаакы. Прошу меня простить.

— Ничего, Мотылек знает. Доберусь.

И все-таки не выдержал, спросил:

— Слушай, Баранчай, а ты почему не задохнулся? Ну, когда меня держал?

— Я могу не дышать.

— Когда железный?

— Да.

— И долго?

— Очень долго.

— А почему тогда не вылез? Сразу, когда упал?

— Я, когда железный, плохо плаваю. Тону я.

— Ага, я тоже тону, когда в доспехе. Вот почему так, а?

— Законы, Юрюн Уолан. Спросите у отца, он знает.

— Вернусь, спрошу. А тебя-то как в ловушку заманили?

Баранчай смутился. Отвел взгляд в сторону:

— Я хоть и железный, но все-таки человек.

И больше ничего пояснять не стал.

А я не стал спрашивать.