Сильные. Книга 2. Черное сердце - Генри Лайон Олди

Нарушение метаболизма, объяснил мастер Кытай. Нервное и физическое истощение. Нужно беречься, парень, если хочешь жить. Хочу, сказал я. Что вы тут делаете, мастер Кытай? Это ваша Кузня? Он засмеялся: «Кузня? А что? В какой-то мере кузня...» Кузнец притворялся, что мы незнакомы. Он очень плохо притворялся. Когда мы выбрались из его лаборатории, куда меня привели умники, кузнеца в холле ожидала жена с маленькой дочкой.

— Привет, Куо-Куо!

— Юрюн! — обрадовалась девочка. — Юрюнчик!

Кузнечиха дернула ее за рукав, и они быстро ушли. Меня позже часто таскали к мастеру Кытаю для анализов и тестов. Его семью я больше не встречал: наверное, прятались. Сам же кузнец все время шутил, щелкал меня по носу, угощал конфетами, и я понимал: боится.

— Я никому не скажу, — пообещал я, когда мы остались с глазу на глаз. — Честное слово! Если вы не хотите, я буду молчать.

— Эх, парень, — вздохнул кузнец. — Славный ты парень...

Никто не сохранил прежних талантов. Ни папа, ни Бай-Баянай — я встретил духа охоты в клинике у стоматолога — ни даже дядя Сарын, который утратил свои чудовищные веки и теперь смотрел на мир обычными, карими, безопасными глазами. Никто, кроме нас, боотуров. Думаю, если бы не мы, умники вообще не поверили бы рассказам вернувшихся. Но боотуры — это такие создания, кого просто так не спишешь со счетов. Очень уж мы сильные, даже если мы — аргументы.

Там же, в клинике, у меня состоялась еще одна встреча.

— Уот?

— Кэр-буу! Юрюн!

— Уот! Как я рад тебя видеть!

— Буо-буо! А я тебя уже видел!

— Где?

— В Кузне! Я в колыбели лежал, в железной, а ты по коридору шел. Дверь стеклянная, все видно...

— В колыбели?

— Ага!

Уота месяц назад грабили. Ну, хотели ограбить. Остановили, спросили закурить; один лихой человек-мужчина подкрался сзади и обрезком трубы: арт-татай! Над входом в отделение банка висела камера, она всё записала.

— Я без чувств свалился, — Уот развел руками. — Ну, потом. Меня и оправдали. Трубой ведь били, не газетой! Лежал, значит, лежмя, не видел, как мутант в броне эту восстанавливает... А, справедливость! Ты что, не помнишь, каков я в доспехе?

— Помню, — кивнул я. — Восстановил, да?

— Ну! А, буйа-буйа-буйакам! Полиция отстала, другие прицепились. На медосмотры гоняют...

— А здесь ты что делаешь?

— Зуб вставляю. Когда падал, выбил...

— Чамчай с тобой? Она тут?

— Зайдите к доктору, — велела медсестра.

Уот скрылся в кабинете. Я не стал его ждать. Если Чамчай где-то рядом, что я ей скажу? А если ее нет, так и вовсе говорить не о чем.

Я путаюсь в собственном возрасте. Мне десять лет, двадцать пять, семьдесят. У меня мама и папа; у меня жена, дети, внуки. Квартира и школа; табуны и стада. Это время, это всё время. Оно хитроумно, оно мстит мне за освобождение Нюргуна. Я вскакиваю на него, как на необъезженного жеребца, раз за разом, и время сбрасывает Юрюна Уолана в грязь. Я не очень понимаю, какую жизнь я прожил, какую вообразил, от какой пытаюсь отказаться.

Мне нельзя боотуриться. Я не могу постоянно оставаться усохшим. Здесь машины выскакивают из-за угла, а собаки гуляют без поводка. Сколько я болел после того, как в парке на меня кинулся зубастый адьярай на четырех лапах? Хозяйка сказала: «Икар ласковый! Он хотел с вами познакомиться...» И попросила снять Икара с дерева. Я снял, попрощался, возвратился в нашу квартиру и упал в прихожей.

Волосы у меня теперь не просто светлые — белые. Седые? Ну, значит, седые. Маме нравятся, и ладно.

Ночами я сижу на балконе, смотрю на звезды. В них горит время. Там, на небесах, хорошо, там всем хватает силы. Я знаю, я жил на небесах. Иногда я думаю, что главная беда заключена в теле. Мое тело тут, в ученом улусе, не приспособлено к жизни боотура. Что делать? Перестать жить?! Или стать большим, сильным, облачиться в доспех, а потом, как это делал Нюргун, снять доспех вместе с одеждой, сделавшись еще больше... Что дальше? Куда может завести меня этот путь? Что, если со следующим шагом мне удастся избавиться от тела? Освободиться от столба, к которому я прикован? Хотя бы лучом солнца, а вернуться домой, на небо?

Когда мне станет уж совсем невмоготу, я попробую.

— Пусть расширится твоя голова, — скажу я себе. — Пусть будет стремительным твой полет!

А что? Обычное дело.