Двойная честь - Инна Сударева

Убийца Корт лежал на дне оврага, рядом с теми, кого убил, и жадно ловил ртом прохладные струи дождя – это освежало, возвращало силы. Болела грудь – Ремей здорово ударил в нее ногой и попал, как назло, в рану.

Сунув руку за пазуху совершенно вымокшей куртки и через мгновение вытащив ладонь наружу, Корт с неудовольствием увидал, что пальцы ее щедро окрашены в кровь. Рана еще и открылась.

– Удивляться нечему, – пробормотал убийца и закрыл глаза, откинулся назад: в ушах противно звенело, а шея, ослабнув, отказывалась держать голову.

Пошарив рядом, Корт нарвал в кулак травы, помял ее в ладонях, смастерив что-то вроде тампона, и впихнул этот зеленый ком за куртку. Кривясь от боли, затолкал в рану, чтоб остановить кровь. И опять затих, заберег силы.

Ливень между тем слабел – гроза уходила на запад: гром, молния и потоки небесной воды тревожили мир уже где-то далеко-далеко.

Корт не двигался. Он стал похож на четвертое неживое тело в этом овраге, полном трупов, омытых летним дождем.

Уже и дождь закончился, и лучики солнца вернулись из облачного заточения, чтоб обласкать прибитые крупными, тяжелыми каплями листья и траву. Робко начали посвистывать птицы в мокрых зарослях и зажужжали самые смелые мухи. А Шип-убийца задремал в темном овраге, на своем кровавом ложе. После короткого, но жесткого боя с пафарийцами его тело затребовало отдыха. Сияющие мечи-рубцы покоились рядом, в траве, будто они устали точно так же, как и их хозяин.

Ему чудилось всякое: и темное, и светлое, но все тревожное и со звуками тихого женского плача. Так плакали его старая мать, его молодая жена, когда, попрощавшись, он уходил в свой первый бой. Последнее, что Корт от них слышал – вот этот плач. И запомнил его. Потому что больше ни мать, ни жену живыми он не видел.

Очнулся убийца лишь под вечер, когда стемнело и где-то совсем рядом заворчал какой-то зверь.

Он тут же вскочил, будто и не спал вовсе, не глядя схватил рубцы (помнил, куда их уложил) и шустро выбрался из оврага.

– Ну и дурак ты, Корт, – сказал сам себе, увидав несколько желтых глаз-огоньков, что приближались из темноты. – Уснуть на кровавых телах – это очень, очень умно.

Он сощурился, переходя на ночное зрение.

Красноухие волки. Большая стая. Эти хищники восточных лесов чуяли кровь за милю и безошибочно угадывали, куда бежать, чтоб полакомиться мясом.

Корт зарычал в ответ, упреждающе. Звери остановились. Вперед выступил вожак, крупный самец с длинными, мощными лапами и широкой грудью. Он заворчал низко, глухо, демонстрируя белоснежные клыки, по величине не уступающие малькам убийцы, и подошел к краю оврага, принюхался, касаясь носом травы. Шерсть на загривке зверя поднялась – из оврага пахло кровью так, что волк забыл обо всем на свете и ринулся туда – на простертые тела пафарийцев. За вожаком кинулись остальные красноухие. Через секунду послышались ужасающие звуки: треск разрываемых одежд и мышц, костей, ломаемых жадными челюстями. Все это – под злобный рык зверей, воюющих за лучшие куски.

Пока волки занимались мертвыми, живой посчитал разумным убраться подальше от зловещего оврага.

Вернув мечи в заплечные ножны и поправив перевязь с мальками, Корт как можно быстрее направился туда, куда, по его расчетам, Или увез девушек. Но волки не пожелали отпускать его просто так. Кое-кто из них довольствовался мертвечиной, но кое-кому хотелось мяса посвежей. Тем более что стая красноухих была значительной, и трех худощавых пафарийских тел им оказалось мало.