Ведущий в погибель - Надежда Попова

Сказать, что о своем решении Курт пожалел, было нельзя, однако спустя пару часов после этого разговора в душе поселилось нехорошее чувство; нельзя было сказать с убежденностью, что чувство это было предощущением беды, однако, ловя на себе все более частые пристальные взгляды хозяйки дома, он ощущал себя потрошеным гусем, выложенным на прилавок в птичьем ряду, к которому покупатель приглядывается, пытаясь соотнести должным образом две вечные истины «цена – качество». Прошедшую беседу Курт прокрутил в памяти не раз и не три, пытаясь отыскать в своих словах то, что могло бы насторожить Нессель или вызвать у нее ненужные подозрения. Мысль о том, что оружие лежит по-прежнему за дальней, пусть и не запертой, дверью, приходила еще не раз, в то же мгновение, однако, уходя ни с чем – ножей, развешанных по стенам в свободном доступе, было великое множество, да и вряд ли вообще для макарита, прошедшего муштру учебки, могла представлять реальную опасность эта девчонка, которой наверняка нет и восемнадцати, будь она хоть тысячу раз ведьмой. С другой стороны, в ее распоряжении было тайное оружие в виде настоек и отваров, принимать ли которые и впредь, Курт еще не решил, а потому в неуверенности замялся, когда Нессель протянула ему очередную порцию.

– Снова начнешь прекословить? – нахмурилась она, силой впихнув стакан в его руку. – Раздумал?

– С чего бы?.. – передернул плечами Курт, все же приняв снадобье, и хозяйка хмуро кивнула:

– Тогда прекращай показывать норов. Условимся сразу и бесповоротно: слушать меня и исполнять, что говорю, или я просто ничего делать не стану. Договорились? – уточнила она требовательно и, дождавшись кивка, кивнула в ответ: – Хорошо. Встань, поешь. Можно.

– Снова кисель? – пробормотал Курт, присев к столу и заглянув в миску. – А где утреннее мясо?

– В отхожем месте, полагаю, судя по тому, сколько ты гулял… Нельзя больше, – пояснила Нессель почти сочувствующе. – Имей это в виду, когда уедешь; чувствовать себя ты будешь хорошо, болеть больше не будет, однако вот так просто взять и исцелить тебя совершенно, чтобы ты мог жевать жареных куропаток с перцем, я не сумею. Я всего лишь прибавлю тебе сил, чтобы ты мог делать свое дело, что бы это ни было, и бороться с остатками хвори успешнее. Но я тебя не вылечу; понял?.. Избирай пищу помягче. И никакого хмельного питья – даже пива. Только вода или молоко.

– И долго?

– Хотя бы еще пару-тройку дней, – пожала плечами Нессель и, установив на стол каменную ступку с обломками ароматно пахнущих веточек и травы, сбросила свою охотничью куртку на скамью и завернула рукава мужской рубашки. – Умереть ты от этого, конечно, уже не умрешь, однако поиметь больной желудок на всю оставшуюся жизнь можешь вполне… Куда смотришь? – вопросила она строго, замерев со ступкой в руках, и, проследив взгляд Курта, поджала губы, умолкнув.

– Разреши? – попросил он и, не дожидаясь ответа, привстал и поднял свободный рукав ее рубашки выше, рассматривая три широких шва, идущих от плеча и спускающихся под локоть. – Вот это да; кто так тебя?

– Медведь, – ответила Нессель нехотя, рывком высвободившись, и ударила в жалобно хрустнувшие веточки пестом. – Тот, который брата.

– Не хотел бы тебя задеть, однако же, мне казалось, ты можешь договориться с любым зверем в этом лесу…

– Шатун, – пояснила она немного спокойнее. – Не столковались. Пришлось убить.

– Я уже мало чему в тебе удивляюсь, – произнес Курт недоверчиво, – однако… Верю, – поспешно согласился он, когда навстречу вскинулся острый, как нож, взгляд. – Верю. Ты могла. А кто швы накладывал?

– Я, кто же еще.

– Знаешь, весьма умело. Швы кладешь профессионально, умеешь вылечить почти уже мертвого, снимаешь боль, при виде крови явно в беспамятство не впадаешь – тебе в ином месте попросту цены бы не было. При какой-нибудь армии… при государственных службах… Ты самородок; а если тебя еще и подучить – те, кому по долгу работы требуются лекари, тебя на части рвать будут.

– Вот-вот, – согласилась Нессель желчно, с ненавистью вдавив пест в травяные крошки. – На части. А ошметки – на костер.

– Брось, – покривился Курт, – ты поняла, что я хотел сказать.

– В любом случае – в этих самых службах и без меня народу полно, – отмахнулась она одним плечом. – Уже «подученных», с важными документами с печатью, в которых написано, что они лучшие лекари во всей Германии, а может, и по всему белому свету; к чему им безграмотная ведьма из лесу? Погреться возле нее?

– Вообще говоря, – заметил Курт осторожно, – кое-какие связи у меня есть. Если надумаешь – могу замолвить словечко.

– У тебя связи, куча врагов, – перечислила она, на миг приостановив свое занятие и глядя на него сквозь прищур, – проклятье ведьмы, благословение святого, опасная судьба и множество ран… И я вижу огонь подле тебя – все время. Ты все-таки так ничего о себе и не рассказал, хотя не перестал задавать вопросы мне.

– И, – уточнил Курт как можно беспечнее, – что ты хотела бы узнать?

– Ну, к примеру, что с твоими руками. Когда я тебя нашла, ты был в перчатках, и все время здесь ты стараешься не держать рук на виду; стало быть, без них тебе неуютно, и обыкновенно ты носишь их днем и ночью… Кстати, это вредно для кожи.

– Смешно, – отметил он, бросив взгляд на свои покоробленные руки и убрав их на колени; Нессель нахмурилась.

– Это все равно кожа, пусть и поврежденная, и ей надо дышать… – осадила она наставительно и вновь принялась за работу. – Не заговаривай мне зубы. Или ты просто не хочешь рассказать? Или это какая-то тайна? Скажи прямо, чем вот так вывертываться, меня это бесит.