Голем в Голливуде - Джесси Келлерман

Резиновая.

– Для копа вы малость нервный, – сказал Пернат.

Он взял из шкафа две вазочки с кешью, одну поставил перед Джейкобом.

– Извините, если не первой свежести. – Пернат умостился в кресле за внушительным дубовым столом.

Теперь было видно, что голова бутафорская, хотя издали выглядела вполне натуральной. Бесспорно, мастерская художественная работа – этакая смесь Моне и Гран-Гиньоля[10].

– Вы так со всеми гостями? – спросил Джейкоб. Сердце еще сбоило.

– Вы не гость. – Пернат закинул орешек в рот. – Давайте к делу, а то мне уже восемьдесят четыре.

Джейкоб снова сел на козетку.

– Расскажите о Касл-корте.

– Усадьба принадлежала отцу, – пожал плечами Пернат. – Он из зажиточного рода, всякой собственности до черта. Дома, фабрики, земли. Полно недвижимости, после его смерти разгорелась нешуточная драка. – Он прихлебнул виски. – По правде сказать, я не нуждался в деньгах. Но сестра решила захапать усадьбу, и я, естественно, воспротивился.

– Ваша сестра скончалась.

– Потому-то я и победил, – хихикнул Пернат. – Помогла пятая колонна – «Вирджиния слимс». – В объятиях большого скрипучего кресла, усаженного шляпками медных гвоздей, он смотрелся высохшим листиком. – Вроде как победил. Адвокаты урвали две трети пирога. Я оставил собственность, которая приносила доход, остальное продал. Жил припеваючи. Усадьба – часть большого владения, которое отец поделил. Он ее сам выстроил. По своему проекту.

– Он был архитектор.

– Свинья он был. Но да, чертил чего-то там. Меня его работы не интересовали. На мой вкус, все как-то стерильно.

Джейкоб посмотрел на чучело обезьяны, подвешенное к потолку.

– Я вас понимаю.

Пернат усмехнулся и встал налить себе еще виски.

– Усадьба приносит доход? – спросил Джейкоб.

– Ни цента.

– Тогда почему не продать? Похоже, она гибнет.

– В том-то и цель. Пусть сгниет. Как представлю, что она разваливается, приятно аж до щекотки. – Пернат закупорил графин и проковылял к креслу, по пути прихватив резиновую голову, которую устроил на коленях, словно ши-тцу. – Мыслилось этакое убежище, где папаша окунется в творчество. К карандашу он там не притрагивался, однако немало натворил и вдосталь наокунался. Все его секретарши и ассистентки полюбовались домом – вернее, потолком, пока папаша на них прыгал. Удивительно, что ни одну не заездил до смерти. Свинья, в полном смысле слова. Угробил мать.

– Ну так снесли бы дом.

– Вот уж нет. Это архитектурное достояние… – Пернат залпом прикончил вторую порцию. – Своего рода памятник. Адюльтеру.

– С тех пор как унаследовали дом, вы там не бывали?

– А зачем?

– Кто еще имеет доступ?

– Да кто угодно. Я его не запер. Пусть входит кто хочет, мне нет дела. Чем больше проклятий там скопится, тем лучше.

Джейкоб нахмурился. Он надеялся на другой ответ.

– Что вы расследуете, детектив? Наверное, что-нибудь скверное.

– Убийство.

Пернат хрюкнул.

– Куда уж сквернее. Прискорбно. Кто убийца?

– Знал бы, не разговаривал бы с вами.

– Кого убили?

– Тоже не знаю.

– А что вы знаете, детектив?

– Немного.

– Ай молодец! – Пернат поднял стакан. – За неведение.

Интересно, почему нет семейных фотографий.

– В городе у вас есть родственники? – спросил Джейкоб.

– Бывшая жена снова вышла замуж, но я бы не спешил назвать ее родственницей. Живет в Лагуна-Бич. Сын в Санта-Монике. Дочь в Париже.

– Часто с ними видитесь?

– Как можно реже.

– Значит, вы один.

– Да. – Пернат погладил бутафорскую голову. – Я и Герман.

Дети Перната унаследовали дедову любовь к простоте. В парижском Марэ Грета держала галерею, где торговали минималистскими произведениями, созданными из эпатажных материалов вроде пожеванной жвачки и ослиной мочи. Архитектурные творения Ричарда представляли собой каркасы из стекла и стали. Перелистывая его портфолио, Джейкоб думал о маятнике поколений: с каждым взмахом вкус детей уничтожает вкусы отцов.

Однако отпрыски Перната были по-своему успешны: деловые люди, ведущие деловую жизнь.

Тупик.

Поиск схожих преступлений выдал короткий список обезглавливаний, но совпадений – запечатанной раны, выжженного знака ни иврите (даже не исчезающего) – не нашлось. Обычно злодеем оказывался псих, которого быстро ловили. Один во дворе насадил голову своей престарелой тетушки на кол и отплясывал вокруг него, распевая «Мы чемпионы».

Самым, так сказать, здравым оказался один пакистанец из Куинса: он задушил и обезглавил дочь-подростка, которая отправляла однокласснику пикантные эмэмэски.

Религиозный пыл выявлял в людях все лучшее.

Справедливость.

Джейкоб поискал сведения о еврейских террористических группах в Соединенных Штатах.

Расширил поиск до любой еврейской улики на месте убийства.

Затем – до любых выжженных знаков.

Добавил к запросу слово «справедливость».

По нулям.

Джейкоб откинулся в кресле. В животе урчало. Без четверти десять вечера. Нетронутый завтрак – вафля в застывшем сиропе и заветревшемся масле – отправился в мусорное ведро. В холодильнике было пусто, но для проформы Джейкоб в него заглянул и потопал в магазин за парой хот-догов.

Вряд ли злодей рискнет вновь появиться в доме, тем паче что знак уже стерт. Однако особых планов на вечер не имелось, и, пожалуй, стоило убить несколько часов. Забравшись на холмы, Джейкоб поставил «хонду» на обочине в пятидесяти ярдах за домом Клэр Мейсон. Откупорил пиво, откинул спинку сиденья и стал поджидать удачу.

Около трех он встрепенулся, приложившись локтем о руль. Ломило спину, во рту пересохло. Пузырь разрывался, член стоял оглоблей.

Под хихиканье сверчков Джейкоб выбрался из машины и отошел в сторонку отлить. Ему опять снилась голая Мая в саду, такая близкая и недосягаемая. Дожидаясь, когда образ ее изгладится и член обмякнет, он раздумывал, что означает пропасть между ними. Наверное, упущенный шанс. Однако в томительной незавершенности была своя сладость. Вспомнилась непринужденность Маи – она ничего не скрывала, отчего эротика становилась невинной.

Это бы ему пригодилось. За семь лет службы в мозгу возникла четкая связь между сексом и насилием. Плохо, конечно, но никуда не денешься. И если такая женщина желает его спасти, он совсем не против.