Маска чародея - Дарелл Швайцер

— Секенр, я здесь.

— Где?

— Брат, ты пришел за мной?

— Да.

— Ты опоздал, брат.

Я почувствовал, что падение прекратилось и я лежу на куче холодного мягкого праха. Я сел, стряхивая с себя пепел и пытаясь очистить от него глаза.

Через какое-то время с помощью слез и слюны я кое-как «умыл» лицо и смог осмотреться. Я попал в сад из праха. Насколько хватало глаз, исчезая вдали во всех направлениях, ровными рядами стояли белые гладкоствольные деревья без единого листа, гнущиеся под тяжестью круглых белых плодов. Пепел падал с неба дождем. Пепел, небо и безликая серая земля… И непонятно, где кончается земля и начинается небо.

Я поднялся на ноги, окруженный мертвыми цветами с белыми стеблями, похожими на сухой зимний тростник — огромные мертвые цветы, сохранившие все свои краски и все свое великолепие.

Пепел падал так густо, что я чувствовал, как его хлопья ложатся мне на плечи. Он укутал меня до такой степени, что вскоре я сам стал казаться частью этого пейзажа. Закрыв лицо руками, чтобы хоть в какой-то степени сохранить способность дышать и видеть, я продолжал прокладывать себе путь между торчащих палок — должно быть, это все, что осталось от живой изгороди — а пепел, мягкий и прохладный, уже достигал моих коленей.

Повисший в воздухе запах, запах пепла, был настолько сильным, настолько тошнотворно-сладким, настолько неприятным, что у меня закружилась голова. Но я знал, что здесь нельзя останавливаться, нельзя отдыхать, и я делал следующий шаг, и следующий, и следующий…

На поляне, бывшей, вероятно, центром сада, стоял наполовину погребенный под слоем пепла деревянный навес — провалившаяся крыша на опорах из бруса. Эту крышу кто-то сделал в форме зашедшегося в крике лица с широко открытым ртом — рот был забит, словно чудовищное создание уже наглоталось серого пепла.

Хамакина сидела там, ожидая меня — она сидела на деревянной скамейке под странной крышей. Она была боса, одета в лохмотья и вся облеплена пеплом. Лишь щеки ее умыли недавние слезы.

— Секенр…

— Я пришел, чтобы забрать тебя с собой, — ласково сказал я.

— Я не смогу вернуться. Отец… обманул меня. Он велел мне съесть плод, и я…

Я махнул рукой в сторону деревьев.

— Такой?

— Тогда он выглядел совсем по-другому. Деревья были зелеными. И плод был чудесным. Он так пах! Его цвет все время менялся, он… сиял и переливался, как нефть на воде в лучах солнца. Отец велел мне, он был сердит, а я испугалась и съела… У него был вкус смерти, и вдруг все здесь сразу же стало таким, как сейчас.

— Это сделал отец?

— Он сказал, что это всегда входило в его планы. Я не поняла большую часть из того, что он говорил.

— Где он?

Я потянулся за мечом и крепко сжал его. Я был разъярен, но вместе с тем прекрасно понимал, насколько глупо и беспомощно я выгляжу. Теперь это был не отцовский, а мой меч, данный мне Сивиллой с конкретной целью…

— Не знаю. Наверное, где-то неподалеку.

Она взяла меня за руку. Ее прикосновение было холодным, как лед.

— Пойдем.

Не знаю, сколько времени мы шли по саду из пепла. Не было никакой возможности определить время, расстояние и направление. Но Хамакина, казалось, прекрасно знала, куда мы идем.

Неожиданно сад закончился, и мне показалось, что я вновь очутился в густой обволакивающей мгле жилища Сивиллы. Я замешкался, оглядываясь вокруг в поисках ее светящегося лица, но сестра без тени сомнения повела меня по веревочному мосту, висящему над пучиной; громадные левиафаны с лицами идиотов, взбивая бледную пену, подплывали к нам из моря грязных звезд, и каждое чудовище раскрывало рот, демонстрируя гнилые зубы с зажатым между ними зеркальным шариком. С опаской поглядывая на потрескивающие извивающиеся веревки, я видел под ними множество своих отражений в этих кривых зеркалах.

Каким-то образом Хамакина оказалась уже не рядом со мной, а далеко внизу, внутри каждой из зеркальных сфер, а потом я увидел ее далеко впереди — она убегала от меня по бесконечно однообразной песчаной равнине под окрашенным в цвет песка небом. Вдруг все монстры стали по очереди погружаться на дно, и она исчезала вместе с ними, но вот выныривало очередное чудовище, скаля в усмешке рот, и я снова видел ее.

В небе над Хамакиной зажглись черные звезды, и она бежала под ними по песку — серое пятнышко под мертвым небом, удалявшееся к черным пятнам, которые были звездами.

И снова каждый левиафан по очереди нырял и поднимался, демонстрируя мне ее отражение, а из пучины до меня донеслась песня — она пела на бегу. Это был ее голос, но он казался повзрослевшим, и в этом полном боли голосе звучала страсть:

Когда я уйду во Тьму,

А ты останешься в Свете,

Приди на могилу мою,

Ляг на нее на рассвете.

Ты мне подаришь плод,

Выросший в летних садах,

Я же могилы дар

Дам тебе — пепел и прах.

Вдруг, даже не почувствовав перемещения, я тоже очутился на бесконечной песчаной равнине под черными звездами и пошел на звук ее голоса, звучавшего над низкими дюнами — к линии горизонта, к черному пятну, которое там пряталось.

Вначале я принял его за одну из упавших с неба звезд, но по мере нашего приближения контуры предмета проступали все отчетливей и отчетливей, и я в ужасе замедлил шаг, едва различив резкие очертания крыши, похожие на глаза окна и знакомый причал, лежащий теперь на песке.

Дом моего отца — нет, мой собственный дом — стоял там на своих сваях-опорах, как окоченевший гигантский паук. Здесь не было Реки, не было Страны Тростников, словно весь мир чисто вымели, оставив лишь эту кучу старых деревяшек.

Когда я подошел к причалу, Хамакина уже ждала меня у подножия лестницы. Она смотрела вверх.

— Он там.

— Почему он сделал это с тобой и с мамой? — спросил я. Одной рукой я вцепился в меч, а второй — в лестницу. Я дрожал с головы до ног больше от жалости, чем от страха и гнева.

Ее ответ озадачил меня гораздо больше, чем все сказанное Аукином. Снова ее голос стал взрослым, почти грубым.

— Почему он сделал это с тобой, Секенр?

Я покачал головой и начал подъем. Когда я взбирался по лестнице, она трепетала, словно была живой и чувствовала мои прикосновения.

Голос отца загремел из дома, как гром:

— Секенр, я снова тебя спрашиваю, ты все еще любишь меня?

Я ничего не ответил, продолжив взбираться по лестнице. Люк над ней оказался запертым изнутри.

— Я хочу, чтобы ты любил меня, как прежде, — сказал он. — Я всегда желал тебе лишь хорошего. А еще я хочу, чтобы ты вернулся. Даже после всего того, что ты сделал вопреки моей воле, это пока возможно. Возвращайся. Помни меня таким, каким я был. Живи своей жизнью. Вот и все.