Маска чародея - Дарелл Швайцер

— Я жил далеко за пределами известных тебе земель — вдали от устья Великой Реки, за морем, среди людей, которых вы зовете варварами. У меня была жена. Я очень любил ее. Разве это не удивительно, даже для варвара? Но так оно и было. Когда она умерла, вынашивая моего первенца, и мой сын погиб в ее утробе, горе мое не знало границ. Боги моей родины не могли утешить меня — суровые духи лесов и гор, они ничего не смыслили в утешении. Поэтому я отправился в твою страну, вначале — в Город-в-Дельте, где я долго молился идолу Сюрат-Кемада и пожертвовал священникам немало золота. Но бог так и не ответил мне, а когда деньги кончились, священники отослали меня прочь. Так я начал странствовать вдоль Великой Реки, по лесам, по полям, по болотам. Высоко в горах я жил среди отшельников. У них я учился сновидению и хождению по снам. Они полагали, что научили меня получать удовлетворение от жизни, но я упорно цеплялся за свой дерзкий план. А заключался он в следующем: я стану могущественным сновидцем и исхожу всю Лешэ вдоль и поперек — вплоть до озера Ташэ и дальше — там я найду своего сына, так и не вступившего в мир живых, и вернусь вместе с ним. Всепожирающий Бог всегда возвращает к себе умерших — так что для моей жены нет надежды — но нерожденного, как я думал и думаю по-прежнему — быть может, никто и не хватится. Пока мне удалось выполнить лишь первую часть плана. Я здесь. Но я не нашел своего сына. Когда я увидел здесь тебя, живого, у меня на какой-то миг вновь возродилась надежда.

— Это дело рук Сивиллы, — сказал я.

— Да, я понял это по знаку, которым ты отмечен.

— По знаку, которым я отмечен?

Он поднялся и, проковыляв среди руин и обломков, протянул мне осколок зеркала.

— Разве ты не знал? — тихо спросил он.

Я посмотрел на себя в зеркало. Пятно на лбу в том месте, куда меня поцеловала Сивилла, светилось ярко, как глаза эватимов.

Я вернул ему зеркало и лишь тогда заметил, что мои руки тоже испускают слабый свет там, где их касалась мама. А на ладони, которой коснулись губы змея-стражника, кожа высохла, и остался гладкий белый шрам.

Я молча стоял, уставившись на свои руки.

— Если я действительно чародей, — наконец выговорил я, — я постараюсь помочь тебе. Тебе не надо меня бояться.

Он протянул мне чашу.

— Вот, выпей это.

— Но я не могу. Если я что-нибудь выпью здесь, я…

Старик вздохнул.

— И все же пока ты невежественный чародей. Эта вода из Лешэ, из реки, которую питают сновидения. Она принесет тебе множество видений. Она по-настоящему откроет твои глаза, а не закроет их слепотой смерти. Это сделают воды Ташэ, но не Лешэ.

— А нужны ли мне пророческие видения?

— Думаю, да, чтобы добраться туда, куда ты собрался.

— И это дело рук Сивиллы, — сказал я.

— Да. Пей.

Я выпил. Вода была страшно холодной и удивительно сладкой. Все во мне затрепетало, едва я сделал первый глоток. Но после нее во рту остался горький привкус.

— А теперь иди, — сказал Аукин, сын Невата, потерявший собственного сына.

Я поднялся на ноги, с трудом сохраняя равновесие на статуе бога, ухватился за оконный карниз и повис на нем. Раскачиваясь на окне, я на мгновение опустил взгляд на старика. Он помахал мне рукой. Я снова подтянулся и ощутил порыв горячего ветра на лице и груди, меня засыпало песком, словно я попал в песчаную бурю.

Я упал, но не обратно в комнату, а вниз, из окна — направления в пространстве таинственным образом поменялись. Окно наверху начало резко удаляться от меня, а вскоре и вовсе исчезло, пока я падал на холмы, обдуваемый горячими слепящими порывами песчаной бури.

И тогда ко мне начали приходить видения.

Падая, я увидел всю Ташэ, распростершуюся передо мной. Я увидел, что каждый умерший живет там внутри крохотного пространства из своих воспоминаний: либо чего-то приятного, либо, если собственная вина мучает его, бесконечного ужаса. Поэтому в сфере Ташэ постоянно царил совершенно невообразимый хаос, бесконечная мешанина и путаница, как и в жилище Сивиллы.

Падая, я оказывался во многих местах одновременно. Я прогуливался по мягкому мху, окаймлявшему залитую золотым светом заводь в лесной глуши. Три молоденьких девушки, сидя в воде, мыли голову, расчесывая длинные волосы. Юноша, едва ли старше меня самого, сидел рядом с ними на берегу и играл на лире. В лесу все вокруг них, казалось, замерло, застыло навеки. В воздухе между деревьев парили молочно-белые рыбки.

Я отступил на шаг от заводи, и лес исчез.

Я бежал среди бледных звезд по бесконечной плоскости, выложенной кирпичами, такими горячими, что они обжигали мне ноги. Мощеная поверхность простиралась до самого горизонта. Я заплакал от боли и перешел на шаг. Это единственное, что я мог сделать, чтобы не упасть. Из щелей между кирпичами со свистом вырывались языки пламени и струи дыма. Но я все равно шел, задыхаясь и обливаясь потом, пока не очутился у горизонтального окна, плашмя лежащего прямо на кирпичной дороге. Резкий порыв ветра бросил занавес прямо на меня, накрыв с головой, но я все равно должен был увидеть, что находится за ним.

Я неловко поскользнулся и упал на четвереньки, громко вскрикнув от боли. Подобравшись ползком к самому краю рамы, я свесился вниз и прямо под собой увидел короля и придворных, молча восседающих за парадным столом. Но стол не был накрыт, а лица всех присутствовавших судорожно исказились от невыносимой боли. И их одежда, и их тела просвечивали насквозь, и я заметил, что сердца всех этих мужчин и женщин раскалены добела, как железо в горне.

В залитой светом комнате я вновь увидел девушку, которой вечно суждено сидеть и прясть. У ее ног примостился мужчина, вырезавший из слоновой кости прекрасную статуэтку с причудливым орнаментом, которая никогда не будет закончена.

Я лежал обнаженным в ледяном потоке, обжигающем, как огонь. Тело мое онемело от холода. Меня потихоньку сносило по течению.

Я побывал и в бурлящей толпе на ярмарочной площади, брел в одиночестве по воде к полуразрушенной башне, где люди в белых туниках и серебряных масках ждали моего появления, а в это время лихой пират мерил шагами доску, зависшую прямо в воздухе. Он поднял на меня взгляд и долго с удивлением смотрел, как я падаю мимо него.

Я заглянул в воспоминания о жизни всех находящихся в Ташэ и понял, что значит быть королем и что значит быть рабом, что значит любить и быть любимым, что значит убить и быть убитым; я понял, что значит постареть и смутно вспоминать обо всем этом, как о растаявшем сне.

И я нашел свою сестру Хамакину.

Я падал сквозь саднящий песок, кружившийся повсюду, и вдруг песчинки превратились в миллионы птиц, которые моментально подставили свои мягкие крылья, чтобы подхватить меня. У всех этих птиц было лицо Хамакины, и все они заговорили одновременно ее голосом: