Мето. Дом - Ив Греве

— И?

— Он сказал, что они должны сделать выбор, а потом кто-то пришел, и я больше ничего не помню.

Цезарь гладит себя по бородке и наблюдает за мной с улыбкой.

— Выбор… Он сказал «выбор». Ты не обманываешь меня, мне донесли эти последние слова. Хорошо, хорошо… Твое наказание скоро кончится, тебе осталось выдержать полтора дня. Можешь поесть до того, как вернуться в холодильник: ровно тридцать шесть ложек.

— Ромул будет наказан?

— Нет, скорее всего, нет. Больных не наказывают, ничего не поделаешь. А ты будешь хранить молчание о том, что он тебе рассказал. У меня есть уши повсюду: в спальне, в столовой, везде.

На краю кухонного стола стоит тарелка: тридцать шесть ложек счастья. Это теплое и безвкусное пойло, но я готов разрыдаться от радости.

Цезарь наблюдает за мной и следит за подсчетом.

— Пора, Мето.

Я наполняю легкие теплым воздухом и возвращаюсь в холодильник.

Я инстинктивно возобновляю свои упражнения и без конца повторяю: «У меня будет выбор… у меня будет выбор. Но какой? Между плохим и худшим?» Я не так уж много узнал. Хотя нет. Среди детей есть доносчики, те, кого можно назвать «ушами Цезаря». Я встречаюсь со стукачами каждый день. Я разговариваю с ними, некоторые из них, возможно, мои друзья. Я мысленно представляю себе каждого из ребят нашей спальни. Мне казалось, я так хорошо всех их знаю. И пусть не все они мои товарищи, пусть я всегда думал, что не создан для жизни вместе с ними, я все равно не могу представить, что среди них прячутся предатели. Я всегда чувствовал с их стороны сочувствие к тем, кто получал наказание. Значит, некоторые претворялись, и так было всегда… Я не должен доверять, даже близким людям.

Я не буду сразу же рассказывать о том, что узнал. Понаблюдаю за друзьями в течение нескольких недель. Я должен быть уверен, что рассуждаю здраво и что взор мой не затуманен переживаниями или привычками.

Свобода…

Вечер. Сперва я съедаю свои семьдесят две ложки в одиночестве на кухне, а потом — у меня есть право помыться, прежде чем надеть чистую пижаму. Все, что нужно для мытья, уже готово: от мягкой мочалки до жесткой щетки. Воду можно использовать без ограничения, это впервые. Я не могу отказать себе в удовольствии и принимаю душ долго: как минимум четыреста секунд, это невиданно.

Цезарь 5 в темноте провожает меня до кровати. Все лежат тихо. Дверь закрывается.

Я подхожу к кроватям моих товарищей, которые вот-вот погрузятся в сон.

— Мето, это ты? — шепчет Марк.

— Да.

— Ты не попал в санчасть? — волнуется Октавий.

— Нет, я цел.

— Хорошо.

— Прости меня, Мето, — тихо говорит Красс.

— Все уже позади. Мне надо поспать.

— Конечно, Мето. Спокойной ночи! — отзывается Марк.

— Разбудите меня завтра, парни, я не хочу, чтобы меня наказали.

— Не беспокойся, — заверяет меня мой лучший друг, — я счастлив, что ты снова с нами.

У меня все болит. Горит спина, а голова, кажется, сейчас взорвется. Надо замедлить дыхание, чтобы плавно погрузиться в сон.

Подъем ужасен. У меня ломота во всем теле. Хромаю в умывальную комнату.

— Мы много думали о тебе, — сообщает мне Красс. — Мы даже мысленно пытались направлять к тебе волны, чтобы согреть тебя. Ты что-нибудь чувствовал?

Марк смеется. Нас с Крассом встречает дружный хохот.

— Красс, как ты справлялся тут без меня?

— Отлично, я даже не делал глупости. Многие дети приходили поговорить со мной о тебе. Они восхищаются твоей смелостью!

— Какой смелостью?

— Твоей попыткой бегства и пребыванием в холодильнике.

— Я жалею о содеянном. И совсем не горжусь этим. А ты не забудь: не надо выпендриваться. Мне понадобилось слишком много времени, чтобы это понять.

— Обещаю.

Глава V

Сегодня я решаю рассказать все, что теперь знаю, Марку и Клавдию. Не хочу впутывать в это Красса. Он слишком маленький и слишком легкомысленный. Он может навлечь неприятности и на себя, и на меня. Октавию рано или поздно мне тоже придется рассказать, но меня беспокоит его патологическая рассеянность. Он легко может себя выдать.

Прошло уже больше трех недель, и мне немного стыдно, что я играю в шпиона со своими собственными друзьями. Три недели ежедневно я следую за ними по пятам.

Никто из них не исчезал ни на минуту, чтобы донести. Каждый раз я засыпал последним. Я уверен, что они верные товарищи. Мы должны подозревать других.

Сначала я спрошу у них, хотят ли они слышать то, что я собираюсь им сказать. Ведь я подвергну их опасности; после того, как они все узнают, они станут моими сообщниками.

Я начинаю с Марка, встретившись с ним на выходе из спальни:

— Я узнал кое-что, пока сидел в холодильнике. Я не имею права об этом говорить. За мной пристально следит Цезарь. Если хочешь тоже узнать, я могу посвятить тебя в эту тайну. Не отвечай прямо сейчас. Подумай до вечера.

Легким кивком головы Марк делает знак, что он понял.

— Подумать о чем? — спрашивает Красс, хлопая меня по плечу.

— А, это ты! Подумать о смысле жизни… о смерти…

— Вы что, издеваетесь надо мной? Я уверен, вы что-то скрываете!

— Нет.

— А я говорю, что да. Что именно?

Поскольку мы молчим, Красс начинает хмуриться. Он обижен. Я едва сдерживаюсь, чтобы не сказать: «Это для твоего же блага».

К своему второму другу я подхожу во время хора. Павел стоит с Фиолетовыми. Как раз выдается момент, чтобы поговорить с Клавдием наедине. Он поет слева от меня. Я заранее приготовил записку на туалетной бумаге, потому что учитель пения не терпит болтовни.

Партитуры мы держим в руках. Я просовываю свое послание ему под большой палец. Вижу, как Клавдий хмурит брови. Он читает записку. Перестает петь и пытается поймать мой взгляд. Я пою громче обычного, улыбаясь, чтобы не вызывать подозрений. Занятие заканчивается. Я чувствую, как он засовывает бумажку мне в карман. Я украдкой достаю ее: это моя записка. Он вернул мне ее. Я ищу Клавдия глазами. Но он уже смешался с толпой.

Я встречаю его несколько минут спустя у входа в туалет, без сомнения, он ждет Павла. Он кивает мне. Поравнявшись с ним, я слышу:

— Я не хочу знать.

— Уверен? Ты можешь не отвечать прямо сейчас.

— Я не хочу ничего знать, — говорит он, чеканя каждое слово. — А ты будь осторожен.