Ларт Многодобрый - Елена Плахотникова

– Птычка тоже хочет поговорить?

Я не всегда такая язва, только в особо «удачные» дни.

– Нет.

Девчонка замотала головой, и подвески на ее косичках тихонько зазвенели.

– Тогда приходите без нее.

– Придем, – кивнул дед.

Они ушли.

А я остался у костра. Забираться в палатку не хотелось. Прилег на подстилку. Стал смотреть на костер. Он догорал. Слабые, полупрозрачные язычки облизывали угли. Маленькие и красные. Как глаза Кранта. Или Сим-Сима. Будто целая стая Сим-Симов смотрит из темноты. Моргает. Двигается. Подбирается ближе. Еще ближе. Потом огоньков стало меньше. Мало. Я мог бы их посчитать. Если бы захотел. Но заниматься такой ерундой не было желания. На меня навалился великий облом. Ни двигаться, ни говорить… Даже полностью закрыть глаза было в облом. Так и смотрел сквозь ресницы на гаснущий костер. А в голове ни мысли, ни желания…

Кажется, я заснул, когда от костра осталось всего два уголька.

6

Трескается земля, рвет корни кустов и трав, ломает норы зверей, живущих в земле…

Середина сухого сезона. И середина дня.

Нормальный человек в это время находится в тени и ждет первого заката. Если уж Зов Дороги не дал отсидеться дома. Если уж такой зуд в пятках завелся.

Не знаю, чего погнало меня – зуд или Зов, но явно нечто сильное, если я топаю по самой жаре и без дороги. Нет, дорога здесь все-таки была. Когда-то. Задолго до моего рождения. И по I ней прошли люди. Много людей. Но они все умерли. От старости. Давно. Тоже до моего рождения. И я первый человек, кому приспичило пройти Забытой дорогой. Хармат-Хасми – Затерянной-в-песках.

Пески времени затирают следы прошлого и разрушают миражи будущего.

Миражей я не вижу. Только небо цвета песка и песок цвета неба. А между ними – я, как таракан в песочных часах. Как и ему, мне некуда спешить. Спускаюсь с одного бархана, чтобы подняться на другой. Знать бы еще, какой по счету. Но барханы я не считаю. Может, бросил, когда сбился, а может, и вообще не начинал этот счет.

Но одно я знаю точно: я не перво-, а второпроходец. Кто-то совсем недавно шел этими местами. И этот «кто-то» не человек. Иду за ним, хоть и не вижу следов. Они не нужны мне. Я, как пес, беру верхним чутьем. (Такого о себе я, понятно, никогда не скажу. Вслух. Но подумать-то можно?..)

Передо мной катится большой серый шар. Будто сделанный из тонкой проволоки. Когда-то он был кустом. Живым, зеленым, цветущим. Когда-нибудь он снова им станет. Там, где найдет достаточно влаги. Чтобы напоить корни, разбудить листья и цветы. Этому никунэ лет триста. Ветер уносит его за бархан. И быстро затирает кружевной след. Мои следы ветер затереть не может. Я их не оставляю. Не знаю, как я дошел до жизни этой и где обзавелся таким странным умением.

В моей памяти имеется провал. Не с Большой Каньон величиной, поскромнее, но сутки в этом провале запросто могут затеряться. Или двое. Похоже, в этом же провале осталось и второе зерно из тиамного браслета. А на чьих землях я мичуринствовал, кого «осчастливил» – не помню и вряд ли вспомню.

Да и не тянет меня возвращаться назад.

Как не тянет пройтись по улице Счастливой. Позвонить в дом тридцать девять. Когда-то там жила Снежана. Может, и теперь еще живет. Если не переехала. Слишком неудобный там подъем, чтобы зимой легко было по нему ездить. Но в другое время года – это самая красивая улица города. Так говорила Снежа. И я не спорил с ней. А о чем тут спорить? Если спуститься и немного пройти, то окажешься возле реки. Поднимешься – и выйдешь к старому парку. Безлюдному, как пустыня в Сухой сезон. Весной и осенью Снежа рисовала парк. А вот восходы и закаты – на берегу реки. Думаю, восходы этого мира ей бы тоже понравились.

Два сиреневых солнца среди желто-серых облаков. Такое я, признаться, тут видел впервые. И совсем недолго. Только моргнул, и солнц не стало. Но облака никуда не делись. До самого вечера висели надо мной. Луны, кстати, в эту ночь не было. Ни одной. Так же, как и в прошлую. Странно. Но такое иногда случается. А вот чтоб у меня никаких человеческих потребностей не было – поесть, там, или наоборот – такого еще не припомню.

«Все иногда бывает в первый раз», – любила повторять Снежа. И как же она радовалась, когда я сложил свое первое корявое трехстрочье! Говорила, что хокку написать проще, чем вскрыть фурункул. Я не спорил. Вскрыть просто. Если умеешь. А если нет, то со вскрытием лучше не экспериментировать. Даже простого фурункула.

То, чего Снежа считала простым, я бы не сделал, даже если б вывернулся наизнанку. «Это же просто осенний ветер!» – смеялась она, когда я хотел поймать летящий лист, а рука наткнулась на стекло. Картина на стекле вместо оконной шторы – это тоже просто. Для кого-то. Кому дано. Кто умеет.

Так же просто, как ходить по песку, не оставляя следов.

Так же просто, как говорить с Берегущим Закон. Говорить, не открывая рта. Или скользить рядом с мокари. Не чувствуя усталости и жары. Радуясь бегу и ветру.

Все-таки этот мир мне нравится больше, чем тот, где я родился. Время здесь течет по-другому. Медленнее как-то. Тут если и приходится бежать, то не потому, что проспал и опаздываешь. Просто вдруг кто-то решил, что из меня может получиться хороший обед. А у меня совсем другие планы на вечер. Или наоборот, мне надо кого-то поймать, а он не хочет быть пойманным. Хороший мир. Правда, в нем нет телефона, телевизора, Интернета и еще кучи полезных вещей, но… с этим можно смириться. Трудно, но можно. Особенно первые пятьдесят лет. Потом станет все равно.

Интересно, с чем пришлось смириться моим сопровождающим? Для ильтов этот мир тоже не совсем родной. Все-таки их предки пришли сюда. И Берегущий Память помнит другое небо и другие звезды. С ним я тоже могу говорить, не открывая рта.

Два Берегущих смотрят на меня и молчат. Они ни о чем больше не спрашивают.

Все вопросы после большого праздника. Который устраивается для великого героя. То есть для меня. Воин, прошедший Хармат-Хасми, не может не быть героем. Целитель, в пробитом на животе улжаре, не может быть плохим целителем. Перед таким путником можно открыть лицо. Ибо великие герои равны Берегущим.

Говорить, что меня неправильно поняли, и извиняться, кажется, уже поздно. К нам несут огромное блюдо с лежащей на нем тушей. Аромат жареного мяса разбудил во мне зверский аппетит. И желудок громко потребовал свою пайку.

Оба Берегущих переглянулись и удовлетворенно заулыбались. Если гость так радуется угощению, то в дом пришла радость. Остальные мужчины и женщины, достойные видеть нашу трапезу, тоже, похоже, улыбаются. Их лица закрыты повязками, но глаза так и лучатся весельем. Странные глаза. Желтые. Или медовые. Только у одного синие. Даже сине-сиреневые. Где-то я уже видел такие. Но точно не здесь.

Запах мяса сводит с ума, и я опять поворачиваюсь к столу. Передо мной, на большой тарелке, голова жареного зверя. В глазницах – драгоценные камни. Уши и лоб украшены вроде бы кольчужной сеткой. Ну очень похожей на золотую. Из пасти торчит какая-то драгоценная фиговина. Но сама голова и пасть… Даже размером с корову, мышка останется мышкой. И ее не перепутаешь с коровой.