Страхи мудреца. Книга 1 - Патрик Ротфусс

— Да, я ужасно молод, — небрежно сказал я. — Это часть моего личного обаяния.

— Слишком молоды, чтобы носить дудочки, — уточнил он. Это прозвучало как вежливое обвинение.

Я заколебался. Я выглядел достаточно взрослым для своих лет, но это означало лишь, что я выгляжу несколько старше своих пятнадцати. Насколько мне было известно, я оставался самым юным музыкантом в «Эолиане». Как правило, это работало на меня, я был здесь чем-то вроде диковинки. Но теперь…

Не успел я придумать, что ответить, как из очереди позади нас сказали:

— Дудочки настоящие, Кетт.

Высокая женщина со скрипичным футляром кивнула мне.

— Он их заработал, пока тебя не было. Он серьезный музыкант.

— Спасибо, Мари, — сказал я.

Привратник пустил нас внутрь.

Мы нашли себе столик у дальней стены, с хорошим видом на сцену. Я окинул взглядом лица соседей и подавил привычный укол разочарования: Денны нигде видно не было.

— А что это там такое в дверях творится? — спросил Манет, озираясь по сторонам, разглядывая сцену и высокий сводчатый потолок. — Неужто люди платят деньги за то, чтобы войти сюда?

Я уставился на него.

— Ты пробыл в Университете тридцать лет и ни разу не бывал в «Эолиане»?!

— Ну, знаешь, — он неопределенно развел руками, — все как-то не до того было. Я на этой стороне реки не так уж часто бываю.

Сим расхохотался и сел за стол.

— Манет, разреши, я объясню в доступных тебе терминах. Если бы существовал музыкальный Университет, вот это бы он и был, а Квоут был бы полноправным арканистом.

— Неудачная аналогия, — возразил Вил. — Это скорее двор музыкального королевства, а Квоут — один из местной знати. Мы попали сюда в качестве его свиты. Собственно, ради этого мы и терпим его присутствие так долго.

— Что, целую йоту только за то, чтобы сюда войти? — спросил Манет.

Я кивнул.

Манет уклончиво хмыкнул, озираясь по сторонам и глядя на разодетых дворян, собравшихся на балконе.

— Ну что ж, — сказал он, — век живи — век учись.

* * *

«Эолиан» только начинал наполняться, так что мы проводили время, играя в уголки. Игра шла по маленькой, по драбу за сдачу, по два за подставу, но при моем тощем кошельке любые ставки были высоки. По счастью, Манет играл с точностью часового механизма: никаких потерянных взяток, никаких безумных заявок, никаких ходов наудачу.

Симмон угощал всех первым, Манет — вторым. К тому времени, как огни в «Эолиане» начали тускнеть, мы с Манетом обошли их на десять сдач, в основном благодаря тому, что Симмон имел склонность зарываться и перезаказывать. Я с мрачным удовлетворением опустил в карман лишнюю медную йоту. «Один и четыре».

На сцену поднялся немолодой мужчина. Станчион коротко представил его, и он заиграл на мандолине немыслимо прелестную версию «Поздних дней Таэтне». Пальцы у него были легкие и проворные и уверенно бегали по струнам. Но голос…

С возрастом многое портится. Костенеют руки и спины. Тускнеет взгляд. Грубеет кожа, и красота увядает. Единственное исключение — это голос. Если о нем заботиться должным образом, по прошествии лет и при постоянной практике голос становится только слаще. Его голос был как сладкое медовое вино. Он закончил песню под громкие аплодисменты. Секунду спустя снова вспыхнул свет, и зал наполнился гулом бесед.

— Между выступлениями делаются перерывы, — объяснил я Манету, — чтобы люди могли поговорить, побродить по залу, выпить. Но если ты вздумаешь болтать во время чьего-то выступления, тебя не спасет даже сам Тейлу со всеми своими ангелами.

Манет обиженно фыркнул.

— Не беспокойся, я вас не опозорю! Что ж ты думаешь, я совсем уж варвар?

— Да нет, я просто предупреждаю, — сказал я. — Ты вот предупреждал меня о том, что опасно делать в артефактной. А я тебя предупреждаю о том, что опасно делать здесь.

— А у него лютня другая, — заметил Вилем. — Поменьше твоей и звучит иначе.

Я сдержал улыбку и решил не заострять на этом внимание.

— Такая разновидность лютни называется мандолиной, — объяснил я.

— Ну а ты, ты ведь будешь играть? — спросил Симмон, ерзая на стуле, точно нетерпеливый щенок. — Сыграй ту песенку, что ты сочинил про Амброза, а?

Он замурлыкал мелодию, потом принялся напевать:

Мул магии обучен, науки превзошел —

Ведь он не то что Рози, он лишь полуосел.

Манет фыркнул в кружку. Даже Вилем улыбнулся.

— Нет уж, — твердо ответил я. — С Амброзом покончено. С моей точки зрения, мы полностью квиты.

— Ну да, конечно! — с непроницаемым видом сказал Вилем.

— Нет, серьезно, — возразил я. — Мне с этого никакой пользы. Эта наша грызня только сердит магистров, и все.

— «Сердит» — это мягко сказано, — сухо заметил Манет. — Я бы выразился точнее.

— А по-моему, ты ему задолжал! — сказал Сим, гневно сверкая глазами. — И к тому же вряд ли тебя обвинят в «поведении, не подобающем члену арканума» только за то, что ты споешь какую-то песенку!

— Нет, конечно, — сказал Манет. — Просто повысят ему плату, и дело с концом.

— Как? — воскликнул Симмон. — Но они же не могут этого сделать! Плата ведь назначается по результатам экзаменационного собеседования!

Манет гулко фыркнул в кружку.

— Собеседование — всего лишь часть игры. Из тебя выдоят лишку, если ты можешь себе это позволить. И если ты доставляешь им лишние хлопоты — тоже.

Он серьезно взглянул на меня.

— И тебе на этот раз влетит сразу с двух сторон. Сколько раз ты побывал на рогах за последнюю четверть?

— Дважды, — признался я. — Но во второй раз я на самом деле был ни в чем не виноват!

— Ну да, конечно! — Манет посмотрел на меня в упор. — Именно поэтому тебя связали и высекли? Потому что ты был ни в чем не виноват?

Я неловко поерзал на стуле, чувствуя, как тянут полузажившие шрамы вдоль спины.

— Ну, почти не виноват, — поправился я.

Манет пожал плечами, отметая мое возражение в сторону.

— Дело даже не в том, виноват ты или нет. Дерево не виновато в том, что случилась гроза, но каждый дурак знает, куда ударит молния.

Вилем серьезно кивнул.

— Ну да, как у нас говорят: самый длинный гвоздь забьют первым.

Он нахмурился.

— На сиару это звучит лучше…

Сим явно встревожился.

— Но все равно же львиная доля назначенной платы зависит от результатов экзамена?

Судя по его тону, Сим даже не задумывался о том, что в уравнение может входить личная неприязнь или политика.