Колыбельная - Елена Ахметова

— Что, это настолько плохо?

Мы дружно покосились на него исподлобья, но особист предсказуемо не смутился.

— Ну, вдруг восприимчивость зависит от количества объединившегося народа? — предположил он. — Мы же все равно точно не знаем. Я бы попробовал присоединиться, если и без Тайки все пройдет успешно, поэтому и интересуюсь, насколько хреново мне после этого будет?

— А мы все равно точно не знаем, — мрачно передразнил его Хотен и протянул мне руку. — Давай. Перед смертью не надышишься.

Я выдохнула и вложила пальцы в его ладонь. И только потом подумала, что сначала нужно было обговорить, с каким посылом мы попытаемся достучаться до драконессы. Но, как и любая светлая мысль, эта тоже запоздала.

…А Третья досадовала, будто у нее над ухом звенел назойливый комариный писк. Мерзкий, тонкий, бессвязный звук — даже окажись это безобидный самец, который и в страшном сне не помышлял о крови, желание он вызывал весьма однозначное.

Прихлопнуть и заткнуть.

Обезопасить своих мужчин от писклявой мелочи, способной принести им смерть — своим невежеством, своей массой, своей самовлюбленностью и недальновидностью. Люди убили Первую во сне, беззащитную, но теперь драконы не спали и могли обороняться и мстить.

Третью останавливало одно: попробуй она сейчас подняться, ослабшая после долгой спячки и смены пола, и жара ее погубит…

Хотен отнял руку первым и, позабыв обо всяких манерах, выхлебал полную чашку ромашкового настоя — даром что тот даже остыть не успел. Лют переводил любопытный взгляд с ревизора на меня, ожидая комментариев, но начал все равно первым:

— Ну, дело, похоже, конкретно в вас двоих. Я вас обоих за запястья сгреб, но ничего не услышал, а вы, похоже, даже не заметили. Третья вас услышала?

— Услышала, — невесело отозвался Хотен и налил себе еще настоя. — Мечтает нас раздавить, как букашек, но опасается свариться живьем, выбравшись из цисты. Учитывая ее подход к вопросу, разумнее начать немедленную откачку магии из всех цист на территории Союза.

Я едва не потеряла дар речи, но печальный опыт общения на съездах и научных конференциях помог сформулировать главный вопрос до того, как начался традиционный подсчет издержек и организационные моменты.

— Первую мы убивали всем Союзом на протяжении двухсот лет. Ты точно уверен, что сможешь провернуть аналогичный номер с четырьмя драконами до того, как они раскачаются и решат, что умирать без боя — недостойно?

Хотен наградил меня усталым взглядом руководителя, чье дело — поставить задачи, а остальное — проблемы подчиненных. Я насупилась и подобралась — как подчиненная, регулярно сталкивающаяся с подобным стилем руководства.

Конец нашему безмолвному спору положил Лют, флегматично заметивший:

— МагКонтроль рассматривал вариант с ликвидацией драконов и счел, что геноцидом должны заниматься коварные враги, а никак не слуги народа. Ну, и времени у нас, если на то пошло, только до зимы, пока не станет достаточно холодно. А пустить в эксплуатацию откачивающую станцию — даже по типовому проекту — порядка полугода работы, плюс, опять-таки, до четырех месторождений у нас уровень потребления не дошел, и для излишков магии нужны места складирования. Мы просто не успеем убить драконов.

— Не успеем, — подумав, признал Хотен. — Если будем строить станции подключения, склады и Временные городки — точно не успеем. Но Ратиша, помнится, рассказывала, что Найден сумел забрать у нее магию простым прикосновением. Думаешь, с драконом номер не пройдет?

— Нет, — отозвалась я, потихоньку зверея от традиционного повторения всех вопросов, так или иначе всплывающих на конференциях. — Даже если опустить тот момент, что я могу принять только ограниченное количество магии, то для передачи мне нужно прикосновение кожа к коже. А как ты докопаешься до дракона, если температура цисты…

Лекцию я могла продолжать долго. Хрупкость металлов при сверхнизких температурах драконьих цист — давнишняя проблема, так и не решенная; многие магологи, строя теории и яростно доказывая пользу своих изобретений, забывали о практической стороне вопроса, и эта повторяющаяся недоработка раздражала хуже комариного писка.

К счастью, среди нас еще оставался один здравомыслящий человек, попросту зажавший мне рот ладонью. Я немедленно потеряла мысль и нахмурилась: рука оказалась ледяной, со светло-фиолетовыми от застоявшейся крови ногтями. Как еще не отнималась только?

— Тиша хочет сказать, — невозмутимо изрек Лют, не отнимая ладони, — что вариант с переговорами на данный момент представляется наиболее приемлемым.

Хотен хмуро посмотрел на его руку, но сдержался. Особист убрал ладонь сам, убедившись, что я не собираюсь бросаться на каждого, кто рискнет задать глупый вопрос.

Ладно. Не такой уж глупый. Но наболевший.

— Третья не понимает, с какой целью мы пытаемся достучаться, — сформулировал, наконец, проблему ревизор. — Считает нас слишком незначительными, чтобы прислушиваться. Я доложу начальству и подам прошение, чтобы меня временно причислили к исследовательскому центру.

— Ты уверен? — уточнила я. — Пока о тебе не знают наверху…

Ревизор усмехнулся и скрестил руки на груди. Выглядело, как всегда, внушительно.

— До зимы меньше пяти месяцев. Я бы, может быть, и сделал вид, что не имею никакого отношения к этой истории с магией, но, если исследовательский центр не покажет результаты в ближайшее время, плохо будет всем. Проводить ревизии ледяной пустыни — удовольствие ниже среднего. Да и отдел по особым поручениям, насколько я понимаю, уже начал рыть носом в моем направлении, так что в моих интересах прийти тогда, когда я еще могу ставить условия.

Я обескураженно кивнула, признавая его правоту. Ревизор допил ромашковый настой, сердито тряхнул головой и поднялся на ноги.

— Мне нужно ехать обратно. Заявление о переводе полагается подавать лично.

Оставив Люта подбрасывать дрова в буржуйку, я проводила Хотена до дверцы купола, где и попыталась неловко извиниться за произошедшее. Но слушать меня никто не стал; ревизор, может быть, и злился, но понимал, что ни о каком заражении магией я на тот момент и помыслить не могла. Как и он сам.

Мне оставалось только вернуться в домик и, наконец, задать вопрос, занимавший меня с самого начала вечера:

— Что ты с собой сделал?

Лют сидел совсем близко к буржуйке, где вовсю полыхало; воздух над печкой разогрелся до такой степени, что колыхал развешенные над ней полотенца. От моего вопроса особист на мгновение замер — а когда повернулся ко мне, то на его лице отражалось только искреннее удивление.

Я не стала дожидаться продолжения концерта.

— Ты пропал на несколько дней, сидишь в натопленном доме, не снимая парку, и у тебя ледяные руки. Надеюсь, ты не оставил где-нибудь шпильку?

Вместо ответа Лют задрал свитер, продемонстрировав торчащее из-за ремня деревянное облачко, и подначивающе улыбнулся.